Петербургский композитор и музыкант Виктор Соболенко продолжает свой проект «Невидимые зеркала» — серию интервью-эссе о тех, кто остаётся в тени, но чьи следы невозможно стереть. Мы уже публиковали его разговоры с замечательной личностью Дмитрием Петровым — скрипачом, поэтом и врачевателем птиц, с легендарным киноведом-«синематрегером» Юрием Шуйским, с музыковедом Анной Порфирьевой, а также с Максом Позиным— человеком, который слышит гвозди.
Герой нового интервью-эссе — Цзян Жуань, китайский лирический тенор, уже пятнадцать лет живущий в Петербурге. Он поёт русские романсы так, что русские артисты ему завидуют, и говорит о русской тоске с той глубиной, которая не снилась иным носителям языка. Он мог выбрать Италию, но выбрал Россию. Мог петь в Мариинке, но предпочёл камерную сцену. Мог раствориться в толпе, но остался вещью в себе.
Жуань живёт на Гороховой, в пяти минутах ходьбы от Витебского вокзала. А в соседнем доме, буквально через стену, та самая квартира, где когда-то жил Григорий Распутин, оставивший свой сложный след в истории империи. Но если та эпоха искала громких потрясений и больших политических арен, то Жуань осознанно выбирает совсем иную траекторию — тишину камерной сцены. Здесь, вдали от суеты и толпы, его голос раскрывается в пространстве чистого искусства, где нет места историческим сквознякам.
Внутри квартиры Жуаня знакомый мне с детства ленинградский воздух: старый паркет, тяжёлые шторы и мебель, которую я узнаю, как узнают лицо старого друга. Сервант с полированной дверцей, книжный шкаф, где стоят томики Пушкина и Бродского, диван с круглыми подлокотниками — такой же стоял у моей бабушки в Ленинграде. Кажется, что время здесь остановилось в середине семидесятых, и только китайские украшения и китайский чайник на серванте напоминают: хозяин этой квартиры — человек с юга, пролетевший над Шанхаем транзитом, но осевший в городе, где белые ночи делают людей прозрачными.
Жуань живёт в Питере пятнадцать лет. Он не просто арендует квартиру — он в ней растворился. На стенах — картины его друга, китайского художника Даниила, получившего признание в петербургской академической среде. Приехав в Россию ещё подростком вместе с отцом, он с отличием окончил институт имени Герцена и за пятнадцать лет жизни в городе глубоко перенял традиции русской реалистической школы. Городские пейзажи: Нева, Смольный, мосты в предзакатном свете. И в каждой картине — взгляд человека, который видел этот город впервые в юном возрасте, приехавшим, но запомнил его так, как не видят те, кто здесь родился.
— Даниил — гениальный художник, — говорит Жуань. — Он из моего города. Отец привёз его в Россию ещё подростком. Он учился в институте Герцена, прожил здесь пятнадцать лет. По-русски говорил так, что я завидовал, — без акцента, с интонациями, которые рождаются только в детстве. Он очень любит русскую музыку, живопись, природу. Но он уехал. Вернулся в Китай. А картины остались.
Я смотрю на одну из них — Неву, туманную, серебряную. Даня написал её так, что я чувствую влажность воздуха, слышу шаги по мокрой набережной. Он уехал, но оставил здесь свой взгляд.
Жуань садится за фортепиано — старый «Красный Октябрь». Играет что-то медленное, почти без мелодии. А потом поёт.
И я, музыковед, слышавший сотни голосов, замираю. Потому что это не просто «красивое исполнение». Это проживание. Он берёт ноту не голосом — он берёт её воздухом, который остаётся между звуками. Он выдыхает слова так, будто они написаны на его родном языке. Он делает паузу там, где никто не дышит. И в этой паузе — вся русская тоска, которую он не выучил, а постиг.
— Я люблю стихи, — говорит он потом. — Сначала слово, потом музыка.
И здесь я вспоминаю: он мог выбрать Италию. Мог петь Верди, как десятки китайских теноров. Но он выбрал Россию, выбрал Петербург, выбрал слово. Его наставники — народный артист РФ, профессор Константин Плужников, заслуженный артист РФ, доцент Николай Думцев и заведующая кафедрой сольного пения Санкт-Петербургской консерватории, профессор Мария Людько — дали ему то, что не купишь за деньги. Они передали ему душу. И он принял её, как принимают воздух.
— А как вы пришли к музыке? — спрашиваю я.
Он улыбается той своей полуулыбкой, которая не открывает дверь, а только приоткрывает её.
— Мама, — говорит он просто. — Она очень любила музыку. Особенно вокальную. У неё самой был низкий, грудной голос, и она слушала китайскую певицу с таким же низким, сильным тембром. Тогда, в конце восьмидесятых, её голос звучал из каждого окна на юге Китая. Мама включала её каждый день. И когда была мной беременна — тоже. Потом говорила: «Ты сегодня хорошо поёшь — это благодаря мне».
Он смеётся тихо, почти неслышно. И добавляет:
— Она была поваром. Работала много. Но музыка была её отдушиной. И когда у меня стал ломаться голос — мне было лет тринадцать, — она сказала: «Тебе надо петь». Не спрашивала, хочу ли я. Просто сказала. Как рецепт.
Он родился на юге Китая, в Гуанси-Чжуанском автономном районе, там, где протекает река Ли. Это субтропики: жарко и влажно, зелень не знает зимы, а карстовые горы — те самые, что изображены на купюре в двадцать юаней, — поднимаются прямо из воды, похожие на огромные деревья, пиками вверх. Где шумно и тесно. Где, по его словам, «такая конкуренция, такой темп жизни, столько народу», что застенчивому мальчику приходилось несладко.
Он берёт телефон, листает галерею и находит фотографии. Живописная река Ли. Зелёная вода, в которой отражаются карстовые пики. Рыбаки на бамбуковых плотах. Туман, ползущий по склонам. Рисовые поля, уходящие к горизонту.
— Это мой родной город, — говорит он просто.
Для петербуржца это не пейзаж — это сон. У нас болота, равнина, низкое небо, прижатое к земле. А там — вертикали, уходящие в облака. Зелень, которая не знает зимы. Воздух, плотный от влаги и ароматов. Я смотрю на эти фотографии и почти чувствую, как липнет к коже рубашка, как тяжело дышать в июльский полдень, когда небо — как раскалённое белое стекло, а тень под банановым листом не спасает. Там воздух пахнет мокрым камнем, речной тиной, жасмином, жареным арахисом и дымком от уличных жаровен. Там влажность такая, что бумага в книгах идёт волнами, а простыни не сохнут за ночь. Там тело всегда немного влажное, и кажется, что сама земля дышит через кожу.
А потом приходит сезон дождей. Вода льётся не с неба — она просто висит в воздухе, и ты идёшь сквозь неё, как сквозь тёплое молоко. Всё зелёное становится ещё зеленее, река поднимается, туман ложится на пики, и город превращается в акварель, которую кто-то размыл мокрой кистью.
— Мама в детстве рассказывала про эти горы, — говорит он. — Но я никогда не спрашивал, почему они такие.
Он листает дальше. Лодки, вода, отражения. Пики, похожие на пальцы, поднятые к небу. И я вдруг думаю: вот откуда его голос. Из этой воды, из этого тумана. Из этой жары, которая учит терпению. Из этой влажности, которая делает звук мягким, обволакивающим, как пар над рисовым полем.
А теперь он в Петербурге. Здесь воздух другой. Он не обнимает — он режет. Зимой — сухой, колючий, как наждак. Летом — сырой и холодный, даже в июле. Здесь всё горизонтально. Здесь пахнет не жасмином, а мокрым асфальтом, мазутом, холодной Невой и старой штукатуркой. Здесь температура тела — это не данность, а ежедневная борьба: ты либо утеплился, либо замёрз. Здесь влажность не висит в воздухе, а проникает в кости, в суставы, в старые раны.
Я спрашиваю его:
— Ты не скучаешь по воздуху детства? По жаре?
Он думает секунду. Потом говорит:
— Здесь я дышу глубже. Там было слишком много всего. Здесь — простор.
И я понимаю: он не променял юг на север. Он выбрал воздух, в котором можно не задыхаться. Юг был его детством — густым, шумным, влажным. Петербург стал его зрелостью — прозрачной, холодной, тихой.
* * *
— Я раньше был очень серьёзным. И очень застенчивым. Скромным. Только после России стал открытее, смелее. Друзья-русские говорят: «Жуань, ты в прошлой жизни точно был русским». И не один раз.
О фигуре отца Жуань говорит сдержанно и с глубоким уважением: он был человеком дела, серьёзным руководителем крупной фабрики, далеким от мира искусства. Музыкальную же чуткость Жуань унаследовал от мамы — мягкой, наделенной прекрасным чувством юмора. Именно она, тонко разбиравшаяся в европейской классике, смогла мягко направить сына и убедила семью благословить его поездку на учебу в Россию, доверив его развитие великой русской вокальной школе.
Мы пьём чай. Я смотрю на сервант и вижу среди посуды китайский чайник — точно такой же мой дедушка привёз из Шанхая. Я достаю альбом со старинными фотографиями 1960 года и показываю их Жуаню. Шанхай. Мои дедушка (Валентин Евдокимович Соболенко) и бабушка (Аксёнова Елена Фёдоровна) — на старых чёрно-белых фото, а рядом с ними пара — переводчик с женой.
Жуань смотрит молча.
— Вы были в Шанхае?
— Да, — кивает он. — Пролётом. В аэропорту. Пересадка.
Жуань смотрит на старые снимки молча, бережно вглядываясь в лица. В этой паузе чувствуется особая тактичность — истинно восточное умение уважать чужую семейную память, не вторгаясь в неё с расспросами. Он закрывает альбом с той безупречной аккуратностью, которая выдает в нем человека, понимающего истинную ценность времени и чужих воспоминаний.
А я вспоминаю юбилей дедушки. Восьмидесятые, Ленинград. Китайские друзья, тосты, переводчик Шень-ю-Жуй — которого я видел на фото молодым, теперь поседел, но остался улыбчивым и почтительным. Теперь, глядя на Жуаня, я слышу в его интонировании на русском языке голос того переводчика, который приехал в Ленинград на восьмидесятилетие дедушки, чтобы поздравить его и вспомнить важные вехи их совместной работы.
— Ты знаешь, что «Аве Мария», которую ты поёшь как старинную, написана в 1960-х ленинградским гитаристом и композитором — Владимиром Вавиловым. Он приписал её Джулио Каччини.
Жуань поднимает бровь. Потом улыбается:
— Красивая музыка, неважно, кто написал.
И я понимаю: он слышал в ней подлинное, и оно оказалось подлинным — просто подлинность была не там, где он думал.
Позже мы снова подходим к картинам. Я смотрю в окно — видно крышу соседнего дома. Там, через стену, жил Распутин. Он тоже был пришельцем. Он тоже пел — правда, другим голосом, не музыкальным, а политическим.
— Я ненавижу толпу, — говорит Жуань. — Мне душно среди многих.
Он не ищет большой сцены. Он нашел маленькую тихую квартиру на Гороховой, где можно дышать вместе с музыкой. И ещё картины друга, который уехал, но остался. Чайник из Шанхая, стоящий рядом с ленинградским сервантом. И соседство с призраком Распутина — ещё одним, который хотел стать своим.
Жуань, вообще, человек удивительно глубокий и разноплановый. Он — блистательный лирический тенор, чей голос сегодня украшает Великорусский оркестр народных инструментов имени Трояновского, а имя хорошо знакомо профессионалам: в его багаже золотая медаль конкурса имени Галины Каревой, Гран-при конкурсов имени Алябьева и «Гатчинской Романсиады». Он член Союза музыкантов КНР и Союза концертных деятелей Санкт-Петербурга, он с одинаковой чуткостью проживает на сцене и старинный романс, и сложнейшего Рахманинова. Но, несмотря на признание, Жуань осознанно выбирает камерную сцену, избегая публичной суеты. В обычной жизни он преподает вокал, учит русских китайскому языку, на серьезном уровне играет в спортивный бадминтон, любит поэзию и живопись.
Вечером я ухожу. На лестнице останавливаюсь и смотрю на дверь. За ней — китаец, поющий русские романсы так, как не поют русские. За ней — картины художника, который уехал, но оставил свой взгляд.
Жуань говорит, и в его ответах моё ухо слышит вопросы, которые звучат дольше, чем его голос. Наверное, это и есть то, о чём говорил герой фильма «Белое солнце пустыни»: восток — дело тонкое.
Жуань мог бы уехать, но он остался здесь, на Гороховой. Где все дороги начинаются. Где Распутин когда-то принимал просителей. Где поезд уходит в Царское Село. И ни одна история не заканчивается однозначно.
Текст: Виктор Соболенко
Фотографии из личного архива Цзян Жуаня