На авансцене к деревяшкам (главный элемент оформления сцены, даже обрамленной ими) прикрепляют ватман, на котором рисуют круг, голубые пятна внутри, домики и идущих человечков по контуру этого круга. Художник спектакля — Артём Гайнанов. Выходит по-детски наивное изображение планеты, которую тут же замалюют красной краской. Этой очень ясной метафорой заканчивается спектакль Ван Шеня «Как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем», привезенный в Москву из Набережных Челнов после получения гран-при на Фестивале театров малых городов (драматург Анастасия Ермолова). Он был показан на сцене Театра Наций 8 ноября.
И именно этот образ хоть и появляется перед самым финалом, но дает ключ к пониманию: Ван Шень из частной истории Николая Гоголя про двух поссорившихся соседей сделал историю про всеобщую вражду, где все воюют со всеми, где над сценой висят солдатские сапоги, видимо, погибших уже людей… И в этом контексте название цикла Гоголя «Миргород» приобретает несколько иной смысл. Мира здесь явно нет, вернее, есть только в мечтах: последняя сцена — после польской песни из фильма «Холодная война» все герои выходят на сцену и начинают по-дружески играть в футбол, но это мирное занятие лишь в мечтах…
Впрочем, начинается спектакль очень легко, почти с балаганной эстетикой, казалось бы, далёкой от актуальных проблем — где много иронии, много театральности (заметно, что Шень —ученик Юрия Бутусова, но это тот случай, когда, по-моему, это не эпигонство, чего я боялась немного, идя на этот спектакль, а осмысленная самостоятельная работа).
Иван Иванович (Николай Смирнов) и Иван Никифорович (Илья Ладыгин) — противоположные типажи. Один суетливый, активный, что-то предпринимающий все время. Второй — вальяжный мужчина, парящий ноги в деревянных банных ведрах, а потом, укрывшись салфетками со всех сторон, вкушающий дыню (вырезая куски прямо из целикового фрукта). Ироничные образы. А бесконечное количество междометий, охов и отдельных, ничего не значащих словечек, разговоров ни о чем, только усиливает иронию.
Но во втором действии в эту эстетику стилизации начинает вклиниваться совсем другое. Сначала вдруг два героя, которые до этого казались просто рассказчиками (театрально сидящими по бокам сцены), начинают кидать карты и цитировать самых разных авторов (от Пушкина до Лао Цзы, от Шекспира до Хрущева) про месть, про возмездие. (герои эти, одетые в черное и белое, — почти как Добро и Зло). Потом перед нами появляется сцена суда между Иваном Ивановичем и Иваном Никифоровичем: тоже пародийная, но с внезапным выходом в зал (свет в зале загорается, речи обращены к нам, зрителям, напрямую): так-то этот прием я не очень люблю, но здесь это заставляет зрителя переключиться из отстраненного комфортного просмотра якобы далёкой от нас, почти фольклорной, истории и вовлечься в этот разговор.
Ещё одна кульминация второй части — встреча Ивана Ивановича и Ивана Никифоровича после суда и попытка соседей их примирить (сцена, по-моему, выглядит некоторой отсылкой к сцене пира в «Макбет. Кино» Бутусова, тем более, что там тоже шла речь про возмездие и попытки жить после). Главный по попыткам примирения сосед как дирижёр пытается управлять этим процессом. Здесь он дирижёр или режиссёр, потому что эта сцена фактически становится театром в театре — актеры вдруг «снимают» с себя маски героев и начинают шутить друг с другом «опять ты забыл текст — мы же в Москве, мы в театре Наций». Но это не просто ради шутки — из этого вырастает мотив, можно ли все поменять, переиграть, чтобы ссоры не было.
Сцена примирения играется три раза, но итог один — грубое слово произносится снова и снова, изменить «сценарий» не вышло. Война так и продолжится… и лишь в мечтах все радостно и дружелюбно будут играть в мячик.
Текст: Нина Цукерман
Фото театра