В рамках Большого Детского фестиваля в Петербурге на сцене Театра на Литейном 24 октября прошёл показ спектакля Няганского ТЮЗа «Шостакович» режиссера Филиппа Гуревича.
Поставить спектакль о Шостаковиче и не использовать его музыку — жест почти вызывающий. Гуревич идёт дальше: его композитор почти весь вечер сидит спиной к залу, будто заперт внутри разрушенного памятника. О Шостаковиче говорят женщины — те, кто его любил, растил, сопровождал. Из их голосов собирается биография, но центр тяжести смещается: перед нами не столько жизнь классика, сколько история отношений, в которых он существовал.
В этом решении — сила постановки и её уязвимость. Освобождая героя от монументальности, театр рискует потерять его внутреннюю сложность. Вместо человека, жившего в мучительном конфликте с эпохой, на сцене чаще возникает чувствительный, ранимый Шостакович, чья судьба определяется памятью близких.
Драматург Лара Бессмертная строит текст на документальных свидетельствах — письмах, воспоминаниях, интервью. Привычной биографической хронологии здесь нет. Каркасом становится история создания Седьмой симфонии: в записи звучит голос, читающий письма Шостаковича друзьям, — в них композитор рассказывает о жизни в эвакуации и работе над оставшимися частями произведения. Между этими письмами возникают женские монологи, переносящие зрителя в разные годы. Личная жизнь оказывается вплетена в рождение симфонии, прошлое звучит на фоне ещё не законченной партитуры.
Такой принцип позволяет обойтись без прямой хронологии и собрать разрозненные эпизоды в одно повествование. Но драматической энергии он даёт не всегда. Женские воспоминания нередко остаются фрагментами биографии, произнесёнными в зал: монологи сменяют друг друга, но не вступают в настоящий диалог. Постепенно приём утомляет — кажется, театр рассчитывает, что значительность фигуры сама придаст вес любому свидетельству.
Взгляд через близких даёт возможность увидеть Шостаковича вне привычного образа великого композитора: сыном, возлюбленным, мужем, отцом. Однако такой ракурс неизбежно смещает акценты. Герой предстаёт скорее сентиментальным и уязвимым, чем сложным и противоречивым. Его конформизм, тяжёлые отношения с советской властью, необходимость выбирать между внутренней свободой и внешней лояльностью остаются на периферии. Они обозначены, но почти не становятся предметом исследования. Эпоха присутствует как трагический фон, не вступая в полноценный конфликт с частной биографией.
Наиболее последовательно режиссёрская идея выражена в сценографии Ольги Сусловой. Огромная полуразрушенная стена с остатками изображения, связанного с исполнением Седьмой симфонии, одновременно похожа на памятник и на его руины. Внутри этой конструкции сидит Шостакович; серый пиджак почти сливается с поверхностью, и человек становится частью монумента, воздвигнутого историей.
Стена здесь не просто декорация, а метафора памяти, которая хранит и скрывает одновременно. Шостакович заперт внутри собственного исторического образа. Его спина, обращённая к залу, — принципиальный жест: композитор словно отказывается соответствовать ожиданию встречи с гением. Но выразительная метафора постепенно исчерпывает себя. Шостакович остаётся преимущественно символической фигурой, его сценическое существование почти лишено развития. Эмоциональная и смысловая нагрузка ложится на женские монологи, которым не всегда хватает напряжения.
Самое интересное решение связано с отсутствием музыки Шостаковича. Казалось бы, спектакль о создании Седьмой симфонии должен привести к её звучанию. Гуревич последовательно обманывает это ожидание — и именно в финале отказ получает художественное оправдание. После рассказа о создании симфонии наступает тишина. Музыка не звучит со сцены, но возникает в сознании зрителя. Театр оставляет место для внутреннего слуха, для музыки, которую не заменит никакое сценическое воспроизведение. Это, пожалуй, самый сильный момент постановки: отсутствие становится присутствием, а тишина — почти физически плотной. Симфония появляется не как иллюстрация исторического события, а как итог всего сценического повествования.
В этом можно увидеть попытку освободить музыку от привычной роли эмоционального сопровождения. Седьмая симфония слишком прочно связана с исторической памятью; её реальное звучание неизбежно подчинило бы себе спектакль. Гуревич передаёт право исполнить её зрителю. Такой эффект, конечно, рассчитан прежде всего на тех, кто знает симфонию и способен услышать её мысленно. Но именно здесь сценическое молчание становится полноценным высказыванием.
При этом спектакль ощутимо отстранён от сегодняшнего дня. История человека, жившего в постоянном напряжении между творческой свободой и государственной властью, могла бы звучать остро. Но постановка почти не выстраивает этой связи. Она выбирает поэтическое повествование о талантливом человеке, его любви, страхах, потерях и привязанностях. В этом есть деликатность, но есть и осторожность. Желание увидеть за исторической фигурой живого человека оборачивается смягчением конфликтов, без которых феномен Шостаковича понять до конца трудно. Его трагедия остаётся прежде всего личной, а сложнейшие отношения художника с эпохой — за пределами основного сценического действия.
«Шостакович» Гуревича — спектакль, где поэтическая интонация важнее исторического анализа, а нежность к герою порой мешает увидеть его противоречия. Он не столько исследует природу гения и его отношения с властью, сколько пытается вернуть великому композитору человеческое измерение. Монологическая форма временами утомляет, сентиментальность упрощает образ, но финальный жест найден точно и неожиданно.
Возможно, главный парадокс постановки в том, что убедительнее всего Шостакович присутствует в ней тогда, когда о нём перестают говорить. В тишине финала возникает то, чего не смогли передать ни письма, ни воспоминания, ни сценические метафоры, — его музыка. На несколько мгновений невидимый, почти безмолвный герой действительно становится центром спектакля.
Большой Детский фестиваль проводится при поддержке Президентского фонда культурных инициатив и Министерства культуры Российской Федерации.
Текст: Наталья Яковлева
Фото театра