Спектакль «Авдотья» (премьера состоялась 10 ноября) вырос из эскиза, представленного на Питчинге Мастерской Брусникина в 2025 году. Драматурги Дарья Гриза и Евгения Некрасова обратились к исторической песне об Авдотье Рязаночке — девушке-богатырше, спасшей мужчин своего рода из ханского плена. Режиссёр и хореограф Анжелика Катышева облекла былину в форму буто и поместила в рамку гендерной перформативности. Сказка превратилась в спектакль-променад о женщине, обретающей новую субъектность.

Сценический язык первых двух частей строится на фольклорной музыке и пластике тёмного буто. Авдотья (Алина Рачковская) отправляется в поход вместе с четырьмя подругами (Дарья Ворохобко, Полина Ежова, Елизавета Орлова и Юлия Разумовская). Планировка Боярских палат определила структуру спектакля: актрисы и зрители проходят через четыре комнаты, а финал разворачивается в коридоре.
В костюмах Анны Брауде рогатая кичка, сарафан и полотняная рубаха соседствуют с длинными чёрными перчатками, красными чулками и короткими шортами. Контраст деталей создаёт ощущение напряжения и надлома. История начинается в разорённой Рязани. Пока зрители рассаживаются, актрисы неподвижны, словно манекены. Авдотья лежит на сетчатой кровати, раздвинув ноги. Спина её подруги исполосована кнутом. Третья застыла на лестнице, ещё две — возле груды жестяной посуды. Девушки начинают медленно двигаться в манере буто, словно преодолевая боль.
Напомним, что буто — японский авангардный танец, возникший в 1959 году. Одно из его направлений — анкоку буто, или «танец тьмы», — обращается к страху, отчаянию и смерти через напряжённую пластику. Для него характерны медленные, скованные движения, неестественные изгибы тела и внезапные остановки. Мастер Кацура Кан, неоднократно приезжавший в Россию, подчёркивает: «Буто — это танец, исходящий прямо из нашего тела. Не что-то техническое».
Каждое движение даётся героиням с трудом. Авдотья рывками приподнимается на кровати. Избитая девушка падает и медленно ползёт. Ещё одна механически повторяет одни и те же движения, не в силах преодолеть шок. Пространство наполняется звуками: завывает ветер, скрипит кровать, капает вода. Героини запевают — кажется, пение придаёт им силы. Композитор Илья Шаров — исследователь фольклора — дополняет народные мотивы причитаниями, шёпотом и бормотанием. Наслаиваясь, звуки делают распевы живыми и тревожными. Речь героинь подчиняется музыкальному ритму; пение направляет движения. Голоса, мелодия и пластика складываются в сценическую партитуру.
В следующей комнате Анна Брауде и художник по свету Елена Перельман создают дремучий лес с минимумом реквизита. Свисающие верёвки образуют непроходимую чащу, на полу — две кочки посреди болота. Как и положено в сказке, девушки преодолевают все преграды. Но медведь и кикимора не так страшны, как роды одной из героинь. В арочном проёме палат девушки поднимают подругу над головами. Из её одежды медленно вытягивают холст, белоснежный в направленном свете. Ткань сворачивают — и на руках оказывается плачущий младенец. Тёмное буто уступает место мягким, плавным движениям белого буто.
В третьей части девушки оказываются то ли в темнице, то ли в казарме. Под накрытым столом валяются кирзовые сапоги. За едой героини рассказывают, как всю жизнь выбирали семью и мужей. Не прерывая рассказа, они снимают одежду, надевают сапоги, рисуют сажей усы и превращаются в мужчин, за которыми пришли. Героини играют мужскую и женскую роли почти одновременно; граница между образами размывается. Авдотья в сапогах и мужском исподнем скручивает, словно верёвку, отвалившуюся косу и произносит: «Богдан Ершович я, брат твой названный. За мной полон весь тянется. Тебе пришли мы кланяться». Перед нами уже не Авдотья и не Богдан Ершович, а образ, в котором мужское и женское неразличимы. Так через фольклор и буто воплощается идея Джудит Батлер: привычные гендерные роли не заданы раз и навсегда, а значит, могут быть переосмыслены.

Концовка сбивает с толку. В темноте девушки в белых одеждах по одной входят в светящийся кружевной шатёр и покрывают головы белыми платками. Звучит протяжный многоголосый распев. Что это — обретение свободы, возвращение к прежней зависимости или гибель по дороге домой? «Искусство быть зрителем, искусство смотреть — это отнюдь не искусство наилучшего понимания», — напоминает Ханс-Тис Леман.
Текст: Марина Левен
Фото театра