Мощное открытие сезона состоялось в театре на Бронной: вышли сразу две новинки режиссера Константина Богомолова. Первая, «Космический ветер, или Мраморная девочка» (17 сентября), огромное сценическое полотно почти на четыре часа действия, дерзкое и провокационное — в богомоловском стиле. Вторая, спектакль «Событие» по одноименной пьесе В. Набокова, камерная: не громкая, не дразнящая комедия — очень элегантное и изящное (для Богомолова так непривычно!) сценическое высказывание, премьера состоялась 3 сентября.
Акцент сделан на артистические индивидуальности: в главных ролях специально приглашенный петербургский актер Дмитрий Лысенков и одна из ведущих актрис московской сцены Александра Ребенок. Изумительное название в афише Театра на Бронной: «Событие». Новая постановка режиссера Константина Богомолова, который в последнее время несколько поиздержался, растратился — скандалы, интервью, назначения, отставки, слова и громкие, и обиженные, и даже два часа к зрителю после спектаклей обращенные… А «Событие» все-таки игра — слов. Событие! Да и вообще — игра: со зрительскими (не)ожиданиями.
А СОБЫТИЯ нет. Нет в новинке ничего, что «модным» или блюстителям нравственности сгодится для пересудов. Нет богомоловского черта — «ни вашим, ни нашим». В этом тоже игра: Богомолов сделал чистый спектакль. Совсем не ажитация. Никаких джокеров. Прямо по тексту одноименной пьесы Набокова, которая не опасная, не скользкая и даже (ужас?) не умная. И запрятал «Событие» — надежно: намедни вышла другая богомоловская новинка — «Космический ветер, или Мраморная девочка» — которая как раз и ажитация, и режиссерский раж. Так не может быть? Конечно, на «Событии» ждешь, что в третьем-то акте уж наверняка и наконец — начнется СОБЫТИЕ. Выпрыгнет из рукава, скажем, Игорь Верник? Нет.
И Набоков про это «нет»: история скромных переживаний скромных героев. Семейная пара — Трощейкин и его жена Любовь. Он — провинциальный художник дарования явно не больше буквы «щ», она, Любовь, несмотря на имя, Трощейкина никогда не любила — да и как подражательнице прекрасных дам Серебряного века букву «щ» полюбить? За художественными припадками («сердцебиение, когда полнолуние») у Трощейкина следуют другие: вот-вот в дом ворвется некий Леонид Барбашин, несколько лет просидевший в тюрьме за покушение на Трощейкина и Любовь, которую, кажется, любил, а Любовь, кажется, любила Леонида… Злодей поклялся выйти из тюрьмы и «добить» (бедненького Трощейкина — жик — тогда успел ранить только в левую ручку).
Три акта ждут события. Возмездие. Что же будет? Переживают. Но отнюдь не «событие» — в действии, а словами — буквально текстом — «вот-вот», всколыхнувшее неизысканные и невысказанные ранения уже не тела, но души… Пространство спектакля скромничает: на сцене установили три небольших зрительских сектора; окруженная зрителями игровая площадка крохотная, метров 6х6 — чуть ли не мышеловка для артистов. Никаких экранов с крупными планами, никаких видеопроекций. Ничего будоражащего: даже сценический планшет заботливо укрыт пушистым кремовым ковром, чтобы каблуки артистки Александры Ребенок, которая играет Любовь Трощейкину, не вызвали ритмического волнения. Все очень спокойное, в бежевых оттенках и с привкусом скромной интеллигентности. По центру сцены — дубовый обеденный стол: в незаметной наглости его каждый акт ставят под разными углами к зрителю, но зрительских сектора-то три — перемены угла ничего не обостряют (художник и художник по костюмам Лариса Ломакина). Вот и все.
В этой скромности на самом деле режиссерская прихоть: Богомолов загнал и себя, и актеров в тесное пространство и тесный, мающийся в бездейственности, набоковский текст. Выкручивайся! Артисты как на ладони, и каждая морщинка стареющей, а все никак не обретшей любовное счастье Любови-Ребенок — под строгими зрительскими прицелами. И вот кажется, что сейчас все-таки начнется: морщинки, как под лупой, скорчатся в уродливую гримасу — выскажут душевно большое или больное. Начнется психологизм, бездны души — Богомолову, любителю Достоевского, уж как не поиграть в психологизм! А под пушистым кремовым ковром — как знать, что там сокрыто?
Нет. Как иронично. Не психологизм: стилизация, «стилизованный» психологизм. Игра психологизмом. Богомолов дает два игровых плана, держит их. Первый, явно ощущаемый, на который все три акта надежды — от пьесы: интрига и событие, которые втянут в бездны. Второй план — игра первым: элегантная игра. Всеми муками, страданиями, болями, безднами, грязями, невысказанностью — всем артистически-кокетно и нарядно играют. Получается галерея портретов — в модных полутонах и оттенках.
Дмитрий Лысенков — Трощейкин. Лысенков, петербургский актер, петербургский интеллигент (и, кстати, Раскольников в петербургской постановке «Преступление и наказание» Богомолова). Может в гротеск, может — неврастению. Вообще многое может — очень широкого спектра актер. Но нет. Его Трощейкин в богомоловском «Событии» — напыщенная буква «Щ». Лишь! Лысенков буквально эту букву играет весь спектакль. «Щ»: гордящаяся, что не последняя буква алфавита и все ж таки не противная. Немножко прищученная — с вытянутыми по-лысенковски губками и пятирублевыми в обиженном изумлении глазами — он ведь страдал, когда попали в левую руку: почти герой. Суетится, наматывает круги вокруг стола — поджилки трепещут. Три акта, а буква «щ» не меняется. Но играет Лысенков так, что это «щ» вот-вот споткнется о свой хвост. Что-то изменится. Прозреет. Любовь к Любови проснется. Обретет благородные интеллигентские формы. Или его — наконец! — застрелят. Герой! Нет. Но в этом игривом ожидании — вся суть.
Александра Ребенок — Любовь. Сплошное зрительское удовольствие, как актриса играет удовольствие артистическое: удовольствие самой игры. Два наряда за спектакль — все шёлк, конечно. Она сама — дорогой шелк. Ленивая грация. Скучательница. Скучание от скуки. Нежится — растягивает в конце фраз слова и звуки: элегия. Крутит ножкой и каблучком. Внутри, быть может, и живет какая-то мысль (артистическая тоже: Ребенок бы трагедию, леди Макбет, скажем, играть, а не Трощейкину), но остранняется — красивая походка, жест, поза. Ребенок стучит ложечкой по яйцу, изысканно чистит скорлупку, изысканно посыпает солью, изысканно надкусывает. Не яйцо, а яичко — целая игровая поэма. Элегантно обходит первые ряды, чуть ли на коленки к зрителю присаживается. Немножко — от скуки — искусительница, хотя все знают — не будет откровения. Но все-таки вдруг? «Тебя задумал Чехов, выполнил Ростан и сыграла Дузе», — говорит про Любовь один из героев спектакля. Вот это и есть героиня Ребенок: все сразу и ничего по сути. Кроме одного: удовольствие элегантной игры. Удовольствие, ажуры, но Богомолов «вворачивает» каждый раз интригу, теплит, не дает о ней забыть — как будто из-за кулис подсматривает. Всегда исподтишка поддерживает первый план: например, упоминания о Барбашине-злодее «включают» тревожную — но очень-очень тихо — музыку. Мелодраматическое как бы ненароком нагнетание — и каждый раз остраннение.
Во втором акте сплошняком — один большой gag. В ожидании «события» и Барбашина — праздник: именины матушки Любови — Антонины Павловны — в исполнении Ларисы Богославской. Появляются герои, все как один игрово-сумасшедшие — галерея не портретов, но портретиков: у каждого мини-лацци. Акушерка Элеонора Шнап — Александра Виноградова — учительски комикует немецкий акцент. Старуха Вагабундова — Екатерина Карпушина — любое свое прозрение превращает в абсурдную рифму «бомба-апломба»; тетя Женя и дядя Поль, хиленькие тремольные старички, тоже стихами говорящие, в исполнении молодых артистов Марии Дудник и Дениса Громакова; знаменитый прозаик, которого играет Александр Никулин, путает кекс и кутью. А вот артист Владимир Яворский: примерно минуту шепотом, самым настоящим, никаким не преувеличенно-артистическим (его герой по фамилии Мешаев «потерял голос во время газовой атаки») зачитывает с розовенькой открытки поздравление — так, что от нетерпения зрители привстают со стульев, зал обращается в слух. И даже кухарка Марфа — Варвара Сапурунова, молодая артистка, на которую навесили три горба и сделали откровенно театральной хромоножкой, — каждый свой коротенький выход превращает в развернутую «скрипучую» сцену — скрипят от игровой старости все суставы. Антонина Павловна, которая немножко писательница (уж точно не хуже «бомба-апломба»!) зачитывает собравшимся свое новое сочинение-откровение.
Тишина, напряжение. Приглушен свет. Под элегантную музыку в абсолютной поэтической серьезности звучит изысканный и утонченный Тургенев — «Как хороши, как свежи были розы»… Вот она, эта послевкусная интеллигентская жизнь, вот она — сплиновая Александра Ребенок. Вот он, истинный и подлинный — чуть ли не по-станиславски — монолог! «Как хороши, как свежи были розы»… И только попробуйте засмеяться — грех!
В третьем акте герои отчаянно вглядываются куда-то в зрительские ряды: вот-вот выскочит настоящий и неподдельный Барбашин. В зале его что ли спрятали? Барбошин выскакивает. БарбОшин, Альфред Афанасьевич — никакой не Леонид БарбАшин. Частный детектив Барбошин, нанятый Трощейкиным — на нем еле-еле застегивается пиджак. В исполнении Леры Горина — залп комических номеров. И как в башмаке у его Барбошина застрял гвоздь — Горин в удовольствие демонстрирует зрителям дырявый красный носок и большой палец, а зритель в удовольствие смеется. Показывает новую сторожевую тактику — как будет ходить под домом не детективным «маятником», а буквой «N»: чуть ли не танец или лунная походка прямо в зале, буквально на головах зрителей.
Однако! Очередной звонок в дверь. БарбАшин? Но БарбОшин не даст интриге случиться: обернет внимание к новому трюку, а мелодрама окажется водевилем. В этом водевиле ирония, но не злая богомоловская: очень тонкая, элегантная, изящная — как шелковые платья Ребенок. Злого вообще ничего нет. И чистая радость, которая редко дается русской сцене и выглядит какой-то иностранщиной — мы слишком тяжеловесные, слишком «достоевские». А мысли в богомоловском «Событии» не великие, даже не очень достойные, и борьбы нет, и диалектики. Только игра: играют вроде бы не про что, но смысл не в этом требовательном «что», а в самой игре. Чистой. Так бывает, но очень, очень редко. Ну а дальше? Игра — не великая «мысль». Все может быть, и нельзя знать, что будет.
Текст: Анна Самсоненко
Фото театра