В минувшие выходные в «Шаломе» на Варшавке прошла премьера спектакля «Гетто». Владимир Киммельман поставил кабаре-трагедию по пьесе израильского драматурга Иешуа Соболя. История основана на реальных событиях, происходивших в Виленском гетто в 1942–1943 годах. Начальник еврейской полиции Яков Генс договорился с комендантом Бруно Кителем и организовал театр. За полтора года труппа дала 220 представлений, на которые продали 70 тысяч билетов. Когда гетто ликвидировали, большинство артистов погибли.
В пьесе Соболя герои постоянно спорят: уместен ли театр в гетто, где каждый день гибнут люди, и можно ли вступать в сделку с нацистами? Пластический язык спектакля переводит эти вопросы в экзистенциальную плоскость: может ли театр противостоять безусловному злу и как человек становится его проводником?
Пролог отсылает к эстетике Веймарской республики и задаёт структуру спектакля — театр в театре. Перед алым занавесом лихо отплясывают молодой шансонье в чёрном фраке и кордебалет в серых робах. Слева — зловещая фигура в чёрной шинели СС и маске цвета сырого мяса. Существо по-змеиному играет языком. Справа, на краешке сцены, примостился еврей в лохмотьях.
Занавес открывается, и герои оказываются внутри обугленно-серого деревянного барака. В правом углу — пианино, контрабас, скрипка и барабан. Из люков в полу и стенах на сцену выбираются евреи. Шансонье надевает портупею, фуражку и превращается в коменданта гетто Бруно Кителя (Николай Балобан). Китель легко соглашается на просьбу Генса о театре. Но среди жителей гетто разгорается ожесточённый спор. Библиотекарь Герман Крук (Евгений Манкос) считает это кощунством: «Когда немцы каждый день уводят людей на смерть, какой может быть театр?». Главный аргумент Якова Генса (Антон Шварц) — жизнь людей.
Режиссёр придумал сильную мизансцену: актёры лежат вповалку, напоминая гору трупов из кинохроники. Кто-то ещё дышит — их нужно спасти. Труппа приступает к репетициям. Мастерски импровизируя, актёры с жаром разыгрывают сцену: кому отдать инсулин, если на всех не хватит? Примо Леви писал о лагерном опыте: «Возможность выбора (особенно нравственного) сводилась к нулю». Театр в гетто вернул им эту возможность.
Кукольник Срулик (Николай Тарасюк) всегда носит свой театр с собой: на его руке говорящая кукла-перчатка Лина. Благодаря ей робкий Срулик живёт как цадик: вступается за певицу Хаю (Женя Романова), делится с ней последней морковкой, а когда девушка бежит из гетто — остаётся с теми, кто уйти не может.
Однако образованного Кителя, затмевающего всех актёров талантом и харизмой, театр не делает человеком. Балобан играет на резком контрасте обаяния и жестокости: артистическая лёгкость его Кителя в любой момент может обернуться угрозой. Иногда на его лице появляется страшная маска, а в движениях — дьявольская повадка. Селекцию еврейских детей Китель превращает в выступление хора мальчиков — жутких кукол с бумажными лицами, в костюмчиках без тел. Он затевает игру: если в семье трое детей, население гетто растёт. Значит, каждый третий ребёнок — лишний, и его нужно убить. Генс успевает передать некоторых детей бездетным семьям, но 219 малышей погибают.
Самая сильная сцена — после расстрела. На полу лежит детский костюмчик. Генс подползает к нему и гладит, как ребёнка. Потом берёт ботиночек и пытается им застрелиться. И тут появляется рыжий музыкант (София Незнамова), похожий на ангела, и презрительно говорит: «Ну и стреляйся, дурак». Берёт костюмчик на руки, словно младенца, и, тихо воркуя, уносит со сцены.
В спектакле грань между добром и злом проходит там, где человек перестаёт видеть в другом человека. Для Кителя дети — всего лишь вещи, которые можно пересчитать и уничтожить. Для Генса даже пустой костюмчик остаётся ребёнком. Он вынужден принимать страшные решения, но не расчеловечивает людей: «Я обрекал одних на смерть, чтобы спасти других». В финале он отказывается покинуть гетто и погибает.
Несмотря на трагический сюжет, жанр кабаре оказался удивительно уместен. Композитор Родион Аверьянов выстроил музыкальную драматургию, передающую тревогу и отчаяние обитателей гетто. Со сцены звучит живая музыка — актёры сами поют и музицируют. Во время селекции детей хор мальчиков поёт колыбельную Виленского гетто «Штилер, штилер». Китель играет на саксофоне Гершвина и предлагает отправлять евреев на смерть под «Крейслериану» Шумана. Хореография Натальи Тереховой разнообразна — от балетного этюда Хаи ради спасения жизни до contemporary dance на открытии театра. В каждом номере актёры убедительны и техничны. Горький еврейский юмор помогает сохранить присутствие духа и обитателям гетто, и зрителям.
Текст: Марина Левен
Фото театра