4 октября в Театре на Бронной состоялся показ премьерного спектакля Константина Богомолова «Космический ветер, или Мраморная девочка». Художник Лариса Ломакина, композитор Валерий Васюков, хореограф Алла Сигалова.
В программке в строке «авторы» Богомолов и Еврипид указаны через запятую. Собственно, первые два действия — это целиком и полностью богомоловский текст: абсурдный, заумный, постмодернистский, с множеством интеллектуальных мистификаций, обсуждениями якобы великих философских теорий и т. д. Текст написан практически в пелевинском духе, так что я невольно вспоминала «iPhuck 10», тем более, что одна музыкальная тема пришла из того спектакля, а третье, финальное действие, — контрастное в своей предельной минималистичности, слово в слово Еврипид, «Ифигения в Авлиде».
В своем тексте Константин Богомолов перенёс древнегреческую трагедию в далёкое будущее, в 2900 год. Персонажи, конечно, стали более обыденными — не древнегреческий герой, а автомеханик, не Агамемнон, а Ага (Рустам Ахмадеев), не Ифигения, а Ифи (Вера Арсич/Яна Ставоржинская), не Менелай, а дядя Меня (Евгений Перевалов), но при этом они только и делают, что обсуждают нечто заумное и философское: одна из главных тем — тема божественного, предрешенности, долга. Эти темы вроде пришли из античности, но они настолько доведены до абсурда, что это, скорее, пародия на интеллектуальность, чем она сама. То и дело они сыпят цитатами (конечно, это мистификация): то якобы из трудов реально существовавших философов, то теорией некого режиссера Богословского (самоирония на грани с самовлюбленностью). Античный Хор превратился в Божественных (мужчины передали власть женщинам, Млекопитающим. Те, правда, сами ничего придумать не могут, зовут: «мужчины, сюда». Феминистки явно имеют право рассердиться).
У Еврипида грекам, плывущим в Трою, не хватало попутного ветра, в обмен на ветер боги приказали Агамемнону убить собственную дочь, Ифигению. В спектакле пропал не ветер, а космический ветер (из-за его отсутствия жена Менелая не может вернуться, только не из Трои, а из санатория на астероиде Парис. Песня «A Paris», конечно, прозвучала). И вот оракул, какой-то робот, живущий посреди снегов (звучит много рассуждений, что он подобен Богу, поэтому его можно использовать лишь единожды, потому как Бог не может являть чудо часто), велит убить Ифигению. И дальше мы (в очень стебной манере) видим пример манипуляции, как убедить отца сделать невозможное — убить дочь: если оракул так сказал, то это божественная воля — значит, так точно будет, значит, можно и не сопротивляться, а надо просто выполнить то, что и так случится. И эта религиозная мысль соседствует с рассуждением, как ни странно, про природу театра. Если существует роль, то актер точно произнесет написанные реплики. Это как раз очень постмодернистская идея — текст диктует происходящее, сопротивление бессмысленно.
Тема театра становится связкой с третьим, таким контрастным, действием. Один из манипулятивных способов убедить Агамемнона (вернее, Агу) убить дочь — сыграть пьесу (почти оперный прием, который, например, Черняков частенько использует — когда игра в какой-то сюжет помогает психотерапевтически) с таким сюжетом и этим образом принять должное. И вот в третьм действии мы видим то ли Агамемнона, то ли Агу и Ифи, играющих пьесу Еврипида. Декорация (постоянный сценограф-соавтор богомоловских спектлаклей — Лариса Ломакина), ради которой сильно уменьшен зал.
Первая часть спектакля происходит спереди, а в третьем действии экран убирается, действие отдаляется от нас — начинается Еврипид (об античности напоминают стоящие почти в кулисах колонны). Предельный минимализм и стихотворный текст Еврипида. Камеры, показывающие (очень контрастно — искусственно по-киношному) крупным планом лица героев с их пустыми страшными глазами, смотрящими вникуда. Движения никакого (заняли позу — и в ней вся сцена: сначала звучит диалог двух братьев: Агамемнона и Менелая о том, что выбрать — заставить ли брата убить дочь и получить таким образом жену, Елену; потом разговор родителей и их дочери, которую отец вот-вот убьет), но это пример замечательной актерской игры, когда в глазах столько экспрессии, сколько ни в одном жесте быть не может.
Собственно, если говорить серьезно, именно ради этого, думаю, были придуманы первые два космических абсурдных действия, чтобы на их фоне сработал минимализм. Богомолов на встрече после спектакля рассказал, что он не знал, что делать с монологом, где Ифигения просит отца не убивать ее —ситуация такой степени невозможности, что любые слова будут казаться мелодраматичными. И вот этот контраст (и формальное объяснение, почему она так отстраненно холодно произносит этот монолог с просьбой о пощаде: в первой части было о том, что Ифигения — мраморная дочь, а не настоящая, это тоже становится примером манипуляции: если она мраморная, то не так страшно убить) дает возможность произнести вдруг этот страшный текст абсолютно строго, монотонно, и это срабатывает.
Впрочем, мне все равно кажется, что для контраста необязательно было устраивать первые два действия на 2 часа (от стеба, пусть и изящно написанного, в какой-то момент устаёшь — второе действие, как по мне, лишнее). Поэтому спектакль больше похож на очередную интеллектуальную задачку — спровоцировать публику, выдав им в третьем действии то, что никто не ожидал. К сожалению, в этом во всем игр с формой больше, чем сути, но спектакль вышел удачным.
Нам вчера, можно сказать, досталось четвертое действие — в виде встречи-обсуждения с Константином Богомоловым после спектакля. А он был явно в настроении, так что мероприятие прошло ярко. Я отдельное удовольствие получала от того, как он чувствует зал, чувствует, что заходит, что — нет, и в зависимости от этого строит разговор).
Текст: Нина Цукерман
Фото театра