Первая громкая премьера этого сезона — однозначно «Накануне» Николая Рощина в Сатириконе. Рощина в Москве принимают, к сожалению, не очень, но на премьере 7 сентября овации были стоячими и долгими. Уж не знаю, благодаря чему больше: качеству спектакля, звездному составу Сатирикона или очень остро звучащей пьесе Горького.
«Накануне» — черновое название пьесы «Егор Булычов и другие», пьесы, написанной в 1931 г., то есть через много лет после описываемых событий, когда Горький уже прекрасно знал, к чему приведут бурления в обществе в 1917 году. И вот мы сидим в зале спустя век и слегка, по-моему, ужасаемся, что этот текст про войну, власть и революцию сегодня можно произнести со сцены — можно только потому, что это Горький, вроде как не придерешься (надеюсь).
В предельно минималистических серо-черных декорациях (бесконечная череда дверей, откуда как черти выскакивают герои, подслушивая и суетясь, и люстра, висящая по центру) Рощин соединяет гротеск, очень ехидный смех с ощущением отчаяния и страшного предчувствия конца. Фарс начинается с первой же сцены, вернее, даже до —прямо во время объявления Константина Райкина о телефонах: он говорит свой традиционный текст, а героиня Алёны Разживиной (горничная Глафира) бьется головой об стену. Она — чуть ли не единственная, кто любит умирающего Булычова (очень яркая роль Райкина, в которой он выложился на все сто), Глафира как будто пытается заговорить его болезнь: «ты не умрешь!», она с ним будет до конца. Остальные же все время находятся в каком-то припадке животного разврата (то орут лозунги про Россию с криками «а, о, у», то скачут друг другу по коленям с криками «развращать!», то вроде обсуждают дела, но в таком бешеном, почти макабрическом танце, что одежда с каждой минутой становится все более и более расстегнутой).
Все они очень упрекают Шуру, незаконную дочь Булычова (Анна Петрова, Василиса Чемезова) за своеволие и разврат (в первой сцене она появляется, прыгая на лыжах по всей сцене с диким грохотом, а потом бегает то с накладным животом как у беременной, то в коротеньких до предела шортиках), но сами ведут себя намного более по-животному. Законная дочь Булычова, Варвара (Полина Райкина), одетая в глухое черное платье, сначала выглядит очень чопорно, — всех призывает в порядку, ведет какие-то деловые переговоры (больше похожие на хитрые подставы за спиной, правда), но так же предается этому разгульному танцу — и вот уже едва ли приличные жесты, и вот уже платье расстегнуто на груди.
В пьесе Горького ничего толком не происходит: она не про сюжет, она про нарастание распада. Общество ждёт революцию, Булычов ждёт своей смерти. И ждут, и боятся. И в этом ожидании решают, что дозволено все, что животное начало в себе можно и не давить. И Булычов, понимающий с отчаянием, что смерть совсем близко, с одной стороны, все никак не может это принять, а с другой, до последнего ведет себя так же. То дочь (Шуру) лапает, а жена, суетливая, глупая, вечно что-то щебечущая, демонстративно его руку каждый раз убирает с Шуры, то даже кается в грехах как-то очень похотливо (когда сестра жены, игуменья, — их обеих играет Агриппина Стеклова, его очень красочно порет, это больше похоже на бдсм игры, чем на раскаяние и наказание. При этом в нем есть мощь, и с этой мощью он и сопротивляется смерти изо всех сил. И зовёт каких-то нелепых «лекарей» (Тимофей Трибунцев играет сразу несколько ролей, одна другой характернее): кто огромной, в половину сцены, трубой пытается его вылечить, кто какими-то комично ужасающими ритуалами. Последний похож то ли на магию, то ли уже на реальные похороны — его сажают в ванну-гроб, обмазывают якобы медвежьей кровью, везут вдоль зажженных свечей с портретом позади. Страх смерти, ожидание конца (как личного, так и в социально-историческом плане — через полгода случится революция) всем развязывает руки — можно пускаться в развратный пляс и творить, что хочешь. Такое вот лихолетье.
Очень многие в восторге от спектакля, а я, на самом деле, нет. Пьеса Горького тематически и на уровне отдельных фраз, конечно, очень актуальная (тяжело даже поверить, что фраза «хватит воевать, я в Париж хочу» была написана не сегодня), но при этом она весьма архаичная и не очень сильная с драматургической точки зрения. Собственно, действия в ней нет, есть только нарастающее безумие в ожидании апокалипсиса. Безумия на грани с оргией (это Рощин усилил, добавив некоторые страшные подробности и детали, например, рассказ про изнасилование солдатами монахини в монастыре Меланьи, у Горького она была испугана убийством лошади, таких физиологических подробностей не было).
И Райкин блестяще играет этот все увеличивающийся ужас в глазах, играет не на уровне тонких деталей, а, что называется, крупным мазком. Но у него это не выглядит прямолинейно, а наоборот, он показывает мощь. Что не могу сказать про других — смотрела я на сатириконовских звезд и думала, где-то я все эти жесты и интонации у них уже много раза видела (и это не было осознанной отсылкой к Бутусову — это просто приемы-штампы, которые они так и продолжают использовать). В итоге образы, может, и яркие вышли, но очень лобовые и ходульные. Как результат, — на сцене периодически нарастала не истерика, а суета и крикливость.
В итоге для меня в какой-то степени спектакль распался на две части (хоть и обе связаны с темой страха). Одна, райкинская, — почти что «Смерть Ивана Ильича» про экзистенциальный ужас перед смертью, про бунт против нее, про невозможность ее принять. Вторая — условно социальная: про нарастающее в обществе ощущение конца, про всеобщее разложение (она эстетически напоминает Рощинского же «Самоубийцу»: и визуально — гробом, например, и актерски — суетливые, крикливые образы большого количества второстепенных персонажей). И первая часть намного интереснее второй.
Текст: Нина Цукерман
Фото театра