13 сентября в театре Шалом состоялась премьера «Магда» режиссёра Евгения Корняга. Жанр обозначен как «колыбельная, переходящая в хоррор».
Заведомо беспроигрышный материал, который у зрителя едва ли может не вызвать эмоции (уж тем более в наше время) — пьеса «Магда» британского драматурга Майкла Ардитти. Речь идёт о последних днях в бункере Гитлера, когда война ещё номинально не проиграна, но результат уже предрешен. Фюрер прячется там уже много месяцев, с ним находится его возлюбленная Ева Браун, туда же приезжает Геббельс с женой и детьми. Приезжает не чтобы спастись, а чтобы умереть сразу вслед за Гитлером — он, конечно, гордится тем, что стал канцлером (всего на час, после самоубийства Гитлера), он жаждет славы, но понимает, что все кончено и проиграно. Убедительные речи о победе нацизма остались только в записях, он их сам себе включает на пластинке, как будто чтобы самого себя убедить (а Ева на пластинках же включает лай собак, якобы это успокаивает Гитлера). Но только вот в эти пропагандистские речи мог верить народ до поры до времени, но не он сам, не его жена — они прекрасно все понимали про неминуемый крах режима.
Бункер. Предельно неуютное пространство под сводами огромных серых столбов, которые то и дело подламываются от взрывов, слышимых снаружи — это дни, когда Берлин уже беспрерывно бомбят (художник спектакля Татьяна Нерсисян). На одном из столбов, на самой его верхушке «растут» нарциссы, смотрящиеся несколько нелепо (единственное цветовое пятно в этом сером подземелье). Они поставлены туда, чтобы можно было чувствовать себя как дома, на что все понимающая Магда Геббельс (Анна Котляр) заявляет: «у нас нет больше дома». Выглядят они почти как цветы на могиле…
Мужские роли в этой пьесе есть, но они скорее второстепенны. Гитлер (Антон Ксенев) вообще появляется всего пару раз — возникающий словно страшный согбенный призрак из ещё более глубокого подземелья. В нем есть что-то инфернальное, а не человеческое. Геббельс (Антон Шварц) конфликтует с Борманом (Сергей Шадрин) даже когда уже все обречены все, он как будто торгуется с самим собой, а невозможно ли еще что-то изменить?
Но, конечно, главными в этой истории вышли женщины, такие противоположные: Ева Браун (Милана Владыкина), любовница Гитлера, всё-таки вышедшая за него замуж буквально накануне их самоубийства и Магда Геббельс. Ева будто ничего не понимающая, показно веселая (она в какой-то момент наряжается в традиционный баварский костюм и выходит с кучей пивных кружек — игрушечных, правда, чтобы праздновать день рождения Гитлера). Магда про нее говорит, что она счастлива, ведь наконец-то находится рядом с любимым человеком. И, может, поэтому она не замечает даже того, что нельзя не заметить. То ли не понимает в силу недальновидности, то ли не хочет замечать. На упоминание Магдой Аушвица она нелепо спрашивает: «это там, где Наполеон?» (ну перепутала она Аушвиц с Аустерлицем, а у Гитлера лучше не спрашивать — рассердится: как говорит Борман, «есть вещи, про которые не говорят»).
И совсем другая Магда — она если и не раскаивается, то понимает, что виновна («я закрывала на все глаза и, что самое страшное, — иногда не закрывала»). И не только она, но и дети. И это самая жуткая часть спектакля: вместо детей тут куклы в человеческий рост (ими управляют и за них говорят отдельные актеры, названные в программке «хором»). И это уже само по себе смотрится пугающе (милые дети-куклы посреди холодного серого подземелья), но для усиления эффекта у них пустые глазницы. Одна из самых страшных сцен спектакля — когда Магда, хорошая мама, пытающаяся успокоить детей, развлечь и отвлечь их, ужасающими хирургическими щипцами расширяя глазницы дочке-кукле начинает ей менять зрачки — конечно, на голубые, как у настоящей арийки (хоть дочка и хотела карие). Поэтому спектакль и назван «колыбельной, переходящей в хоррор». И этот образ — очень сильная метафора нацистского общества, когда все в детях должно соответствовать идеальному образу арийской расы, когда перед встречей с фюрером детям надо парики поменять на более соответствующие, когда мальчику-кукле можно в голову вставить какие-то спицы, чтобы он смог наконец-то выучить стихотворение про муравья.
Эта Магда по образу — явная отсылка к Медее (даже до такой степени, что у меня было ощущение, что играющая ее Анна Котляр слегка передавливает с напором и слишком подчеркивает внутренний стержень, который ей, по-моему, не очень органичен, но, может, она ещё войдёт в эту роль больше). Для нее убийство детей — это спасение их (она понимает, что возмездие коснётся и их, что фамилии им можно поменять, но кровь Геббельсов не заменишь же). И сцена их убийства тоже очень символически решена: она, выпив яд, надевает на себя грудь и начинает каждого ребенка-куклу (у нее 6 детей, в конце она торжественно надевает свою награду, крест немецкой матери) якобы кормить грудью, то есть отравленным молоком. Это предельная метафора того, что она становится и матерью, и собственноручной убийцей своих детей одновременно. Она же стала и началом для них, и их концом.
Две противоположных по психотипу женщины появляются в спектакле, но заканчивают они одинаково: да, одна (Ева) слепо уходит за мужем, вторая (Магда), скорее, инициатор самоубийства, но исход один. Хоть и Магда, смотря на Еву, удивлялась, зачем та выходит замуж, зачем ей фамилия Гитлера, ведь она же может уйти, ведь ее же почти никто не знает, ведь она и правда едва ли что-то знала и едва ли за что-то отвечает. Но все предрешено, не спасется никто…
Текст: Нина Цукерман
Фото: Александра Фролова