Моноспектакль «Фавн» хореографа Артура Астмана открыл 23 сентября экспериментальную программу московского Особняка Дашков 5. Спектакль — хореографический автофикшн, исследующий через пересечение биографий Астмана и Вацлава Нижинского взгляд публики на тело танцовщика как объект желания и потребления.
Иммерсивный формат с баром, «пространством памяти» на двух этажах и фуд-перформансом скорее настораживал, чем интриговал. Но гламурная обстановка Особняка точно попала в концепцию спектакля. Первый этаж открывает зрителям личное пространство Артура Астмана. Три комнаты заполнены предметами из его повседневности: на экране телевизора — набережная Тель-Авива, детские фотографии, картины, рабочий стол, смятая постель. Второй этаж посвящён «Русским сезонам». Афиши, фотографии артистов, шуба Дягилева и комод со старинными безделушками напоминают открытое музейное хранение. Здесь тоже спальня — наверное, Нижинского. Тотальная инсталляция работает как вынесенные за пределы сцены декорации. Зрители погружаются в атмосферу смешения двух эпох, но срабатывает рефлекс потребления: бесконечные селфи на фоне экспозиции и даже в кроватях превращают «интимное пространство» в фон для фото.
Сцена — прямоугольный помост с несколькими большими прозрачными кубами, зрители располагаются с двух сторон. Спектакль начинается с реконструкции «Послеполуденного отдыха фавна». С этим балетом на музыку Дебюсси Вацлав Нижинский дебютировал как хореограф в 1912 году. Его фавн — рогатый полузверь — преследует нимфу, а когда та убегает, предаётся любовной истоме с её покрывалом. Премьера в Париже закончилась скандалом: зрителей возмутили необычная пластика и непристойность сюжета. Астман исполняет партию фавна в хореографии Нижинского. Его технике далеко до оригинала, но чувственность утрирована. Улыбка похожа на звериный оскал, он потягивается, как кошка, и скачет, как козлик. С двусмысленными шутками Артур объясняет сюжет и рассказывает о революции, которую Нижинский совершил в мужском танце. В «Фавне» он создал сценический образ, в котором мужское тело стало предметом эротического созерцания.
Артур Астман ищет общее между своей биографией и историей Нижинского. Он делает видимой объективацию тела танцовщика и его уязвимость перед публикой. Спектакль складывается из хореографических перформансов, вызывающих порой острую неловкость. Артур разыгрывает историю о том, как мама-танцовщица устроила ему кастинг в стрип-клуб. Роли матери, хозяина клуба и партнёрши исполняют зрители. Танец Астмана вызывает их восторг, но почти никто — включая «мать» — не замечает травмы, скрытой за иронической интонацией артиста.
В другом эпизоде Артур заворачивается в «покрывало нимфы» и рисует на ткани морду фавна и узоры, напоминающие татуировки. Затем предлагает зрителям сделать то же самое уже на его теле. Никто не отказывается: к счастью, дело ограничивается розочками и сердечками — и не заходит так далеко, как в культовом перформансе Марины Абрамович «Ритм 0».
В финале Астман вновь перевоплощается в фавна — не в балетного, а в полудикого рогатого зверя. В дымно-багровом свете его конвульсивные движения похожи на бесплодные попытки вырваться из тела животного. Рядом со сценой жарится огромный стейк, и кажется, что запах говядины исходит от самого фавна: это его тело поджаривают, и он кричит от боли. А через минуту зрители с энтузиазмом разбирают кусочки мяса, которые предлагает им Артур.
Психотерапевтически искренний рассказ Артура Астмана о собственном опыте и убедительный язык его тела становятся приманкой, позволяющей исследовать границы между исполнителем и публикой. Зрители «Фавна» ожидали — и получили — иммерсивный аттракцион, но сами стали его частью, попав в ловушки автора и оказавшись внутри механизма потребительского отношения к телу танцовщика.
Текст: Марина Левен
Фото: соцсети