17 сентября в ТЮЗе им. А. А. Брянцева прошла премьера, открывшая новый сезон, — «Чайка» Павла Сафронова. Режиссёр уже обращался к этой пьесе в 2002 году в Театре им. Евгения Вахтангова; нынешняя работа — не повторение, а новое исследование чеховского материала, сделанное на петербургской сцене.
Сафронова сегодня занимает хрупкость человеческой жизни и незащищённость поэтической души. Его замысел рождался из самого пространства ТЮЗа: аренная рассадка полукругом, при которой зритель смотрит на сцену сверху вниз, подтолкнула режиссёра к эстетике площадного театра, к брехтианской интонации, к открытой театральности в духе кабаре. Отсюда — смешение жанров, провокационность постановочных ходов, обнажённый нерв при уважении к психологическому театру. Сафронову важно не показать «музейного Чехова», а рассказать живую человеческую историю с шекспировскими страстями.
Постановка рассказывает прежде всего о чувственной стороне пьесы: персонажи сбрасывают социальные маски и обнажают души на зеркальной поверхности «колдовского озера». Ещё до начала действия зритель видит огромную блестящую плоскость, покрывающую сцену; вдоль кромки — осколки зеркал и сваленные плетёные кресла. Художник Максим Обрезков помещает действующих лиц в пространство, где те не только смотрят друг другу в глаза, но и сталкиваются с собственным отражением: на глади озера и в затянутых патиной старых рамах. Эти люди словно части мировой души, описанной Треплевым. Когда заходит луна, за экраном проступает огромная надпись «Чайка». Эта поверхность превращает сцену в озеро и одновременно в пространство самонаблюдения: герои видят не себя, а своё отражение — искажённое, дробное, чужое. Осколки зеркал на кромке — не просто деталь оформления, а метафора раздробленного сознания: каждый персонаж заперт в своём фрагменте и не способен собрать целое. А надпись «Чайка» — напоминание о том, что душа, по Сафронову, должна быть свободной; чайка для него — символ человеческой души, которую нельзя убивать, но которую убивают по глупости, по нелепости, из-за неумения слышать другого. В оформлении участвуют художник по костюмам Евгения Панфилова и художник по свету Ирина Вторникова; вместе с режиссёром они выстраивают мир, в котором быт усадьбы соседствует с площадной театральностью. Сафронов подчёркивает: актёры должны воплощать авторскую партитуру, ведь в чеховском тексте всё неслучайно — неточная фраза меняет смысл. Именно точность слова позволяет держать крупность и темп, а зрителю — увидеть трагикомичность происходящего.
Режиссёр обращается к личной истории каждого персонажа, и вместо томной дачной повести возникает полная страсти история, в которой проступают «трудности каждого возраста». Актёры существуют на сцене ярко, порой с экспрессивными жестами, бешеной динамикой и эпатажем, но способны уйти в полутона там, где нужна тишина для внутреннего голоса. На первый план выходят эмоциональные переживания героев, их боль от столкновения с миром и его правилами, от невозможности жить, как хочется. От комедии до трагедии тут один шаг, как, впрочем, и в жизни.
Костя Треплев (Богдан Коршунов) здесь не тоскующий, стеснительный, а бурный, творчески заряженный подросток. Он кипит внутри, смотрит на своё отражение в осколке и пытается понять, кто же он. Готовя постановку, Треплев полон азарта и волнения, ему буквально не сидится на месте. И, как водится, понять и поддержать его может только старшее поколение — почтенный, трогательный и чувствительный Сорин (Валерий Дьяченко). В старомодном костюме он прогуливается вдоль берега, наполнен жаждой жизни, интереса ко всему происходящему, но остальные советуют ему сидеть на месте и соответствовать возрасту и статусу. Нина Заречная (Ирина Волкова) здесь трепетная птичка — лёгкая, светящаяся чистотой. Они с Костей — как Ромео и Джульетта: полны первого нежного чувства, радости и мечтаний. Взрослые для них скучны и ограничены своими рамками. Да и вообще старшие не понимают их, слишком строги и жестоки. Перед нами молодые бьются с этой взрослой жизнью, пытаясь пронести свои мечты и воплотить их. Им странно, что их не понимают, не верят в них и в их замыслы. Монолог Мировой души Заречная читает, проходя вдоль старых зеркал и вглядываясь в них; она читает так, что чувствует биение всех этих давно ушедших людей, которые теперь обратились в камни на берегу озера.
Аркадина (Анна Дюкова) ведёт светскую жизнь. Первый её выход — появление в роли, которую она должна всё время поддерживать на людях, быть в тонусе. Она устала от этого, но профессия требует. Сына-подростка мать не понимает. А он страдает оттого, что у матери новый ухажёр и всё внимание теперь отдано ему. Режиссёр выводит знакомую ситуацию, когда сын соперничает с её возлюбленным за материнское внимание. Тригорин (Кузьма Стомаченко) очарователен в писательской обыденности, он не позёр. Он человек, потерявший молодость и все её радости. Его чувство к Нине трепетное, а не пошлое вожделение. Он вдруг получает последний шанс хоть на мгновение прожить молодость и жаждет этого, но это решение непростое.
Если у Тригорина это первая юношеская влюблённость, то у Полины Андреевны (Анна Лебедь-Кочеткова) — последняя, накрывающая её уже в зрелом возрасте. И она отдаётся ей полностью: ходит в ярко-жёлтом платье с огромным количеством оборок, хоть сверху и накинут строгий пиджак. Её чувство к Дорну выставлено напоказ. А доктор Дорн (Александр Иванов) — степенный и трезвомыслящий — не готов погрузиться в эту пучину: он понимает, что это чары колдовского озера и скоро всё пройдёт, да и куда ему в такие годы. Именно в линии Дорна и Полины Андреевны режиссёр видит особенно высокую степень задушенности, отчаяния и одиночества — в каждом жесте и слове, обращённом друг к другу. Шамраев (Кирилл Таскин) не испытывает ревности: он слишком занят собой и любительским актёрством, рассказывая байки или стеная о трудностях хозяйства. Здесь он резонёр, бьющийся за внимание Аркадиной. Маша (Алиса Золоткова) груба лишь внешне: за почти готическим обликом видны страдания от безответного чувства — она давно осознала и приняла его. Но она не упивается своей трагедией — решительно хочет с этим покончить. Учитель Медведенко (Никита Остриков) — нелепый, никогда не унывающий, со старым портфелем — больше похож на школьника, влюбившегося в девочку из класса и неотступно ходящего за ней. Он радостен, его ничего не печалит.
Провал постановки вызывает у Треплева юношеское раздражение оттого, что взрослые опять всё испортили, ничего не видят и не понимают. Он убивает чайку; для него это скорее эксперимент, перформанс. Вместе с Ниной он рассматривает её как объект искусства. Во втором акте, когда мы видим повзрослевшего Костю, остальные действующие лица выходят в утрированных версиях себя. Этот гротеск — лишь поддержание привычной роли. Они все заключили себя в маски и продолжают их исполнять. Костя тоже в котелке, очках и наглухо застёгнутом пальто — он словно в футляре писателя. Говорит сдержанно, печатает на машинке, испытывает творческие муки, а между тем всё в нём этому сопротивляется; он, кажется, всё дальше уходит от себя истинного. Треплев, некогда убивший птицу в порыве отчаяния и злости, сам постепенно превращается в чучело — он теряет свободу, которая у него была, и не может преодолеть первую неудачу. Нина утратила внутренний свет, постигла жестокость жизни и повзрослела, пройдя её испытания; в ней нет наивности и веры в мечты. Она теперь так же несчастна, как Маша: привязанность к Тригорину её не отпустила. А сам писатель, испытав то, что не добрал в молодости, вернулся к прежней жизни и привязанности. Маша не смогла искоренить в себе чувство к Косте и теперь мечтает уехать прочь. Медведенко скрывает боль за веселостью. Сорин понимает, что угасает, и погружён в светлую печаль. Только Треплев никак не может найти себя. Он снова пытается рассмотреть себя в старых зеркалах театра. Но окружающие вновь исполняют свои роли вместо того, чтобы жить, как они мечтали. Его трепетная душа не может вынести жестокости мира — и он стреляется.
«Чайка» в ТЮЗе следует чеховскому завету про «пять пудов любви», но при этом наполнена динамикой и яркими образами; это придаёт движению чеховский текст, так что пьесу сложно назвать бездействием посреди озера. У Павла Сафронова получилось цельное высказывание про природу любви. Следуя за автором, это чувство оказывается несчастным, безответным или разрушительным. Но исполнители проживают его ярко, отдаваясь полностью действию. И всё же за любовной партитурой проступает более широкий замысел: мир усадьбы, где все живут в своих узких понятиях, где не хватает воздуха, чуткости и сдержанности, убивает в героях стремление к свободе. Режиссёр не судит их — он сочувствует каждому, но показывает: хрупкая поэтическая душа гибнет там, где её не слышат. Так «Чайка» в ТЮЗе становится высказыванием не столько о любви, сколько о том, как легко убить в человеке живую душу.
Текст: Наталья Яковлева
Фото: пресс-служба ТЮЗа