11 сентября на Малой сцене Театра имени Ленсовета состоялась премьера «Квадратуры круга» Валентина Катаева в постановке Александра Крымова. Почти столетнюю советскую комедию режиссёр рассматривает не как исторический курьёз о нравах 1920-х, а как историю о человеческой потребности упорядочить жизнь — и о чувствах, которые неизменно сопротивляются любым схемам.
В «Квадратуре круга» человек с самого начала поставлен в неудобные отношения с пространством. На сцене возникает почти игрушечная комната: жёлтые стены, высокий лепной потолок, парковая скамейка вместо привычной мебели, откидная кровать, кастрюли и черпаки на верёвках (художник Дарья Здитовецкая). Всё здесь узнаваемо и одновременно чуть-чуть не на своём месте.
Эта неправильность важнее исторической достоверности. Крымов не реконструирует 1920-е, а собирает их сценический образ из знаков. Плакат, телескоп, кожанка, радиоприёмник, бюст Маркса существуют почти на равных правах с кастрюлей и скамейкой. Особенно показателен Маркс, внутри которого Вася (Иван Санников) хранит хлеб и колбасу: идеологический символ неожиданно становится тайником для самой простой человеческой потребности. В одной детали заключён принцип спектакля — высокая идея неизбежно приземляется до быта.
Поэтому советская риторика здесь уже не обладает настоящей властью над персонажами. Герои пользуются ею как готовым языком, но живут по иным законам. Абрам (Максим Сапранов) может бесконечно сверяться с категориями «этично — неэтично», однако голод, ревность и внезапная симпатия оказываются убедительнее любой теории. Ирония рождается именно из несовпадения между словом и существованием.
Неслучайно до начала действия звучит «Моя прекрасная маркиза» — песня, где цепь катастроф сопровождается бодрым уверением, что «в остальном всё хорошо». Этот принцип становится скрытым ритмом постановки. Чем очевиднее, что жизнь молодых героев выходит из-под контроля, тем энергичнее они пытаются обращаться с ней как с задачей, которую ещё можно правильно решить.
Но «Квадратура круга» здесь — не столько спор с советской утопией, сколько комедия о человеческой страсти к порядку. Комната поделена чертой: простейшее решение должно превратить одно помещение в две независимые семейные вселенные. Только черта ничего не меняет. Через неё разговаривают, её переступают, возле неё встречаются взглядами. Именно там возникает притяжение между Абрамом и Людмилой (Татьяна Трудова).
Людмила вообще пытается победить хаос пространством дома: цветами, фотографиями, порядком, уютом. Её «мещанство» не становится объектом разоблачения — за ним проступает потребность сделать жизнь устойчивой. Тоня (Анна Савченко), напротив, словно демонстративно свободна от быта: кожанка, кепка, телескоп, наука, звёзды, колбаса вместо семейного ужина. Но её рациональность столь же условна. В воспоминаниях о катании с Васей на санках неожиданно обнаруживается романтическая девушка, которой тоже нужна близость.
Именно пространство здесь становится драматургией. Героям не просто тесно — теснота лишает их возможности соблюдать собственные правила. Они сталкиваются, протискиваются между вещами и друг другом; за пределами комнаты кто-нибудь неизменно натыкается на пресловутый велосипед. Повторяющийся гэг постепенно превращается почти в формулу жизни: выбираешь направление — и обязательно обо что-нибудь ударяешься.
Особенно выразительно в эту систему входит Емельян Чернозёмный (Алексей Торковер). В огромном плаще, с лыжами он невозмутимо пробирается в пространство, где уже негде повернуться, раскладывает спальник, выключает радио, ставит будильник и собирается ночевать. Нелепость никого особенно не удивляет. Абсурд не вторгается в нормальный мир — он и составляет его норму.
Стоит же героям покинуть квадрат комнаты, как возникает другая реальность: снег, фонари, свидания. Внутри — распределение территории и необходимость соответствовать выбранной роли; снаружи — право почувствовать то, что чувствуешь на самом деле. Но и романтике Крымов не позволяет обрести высокий пафос. Любовный конфликт оборачивается рыцарским турниром на велосипедах: самодельные шлемы, швабры вместо копий, столкновение и куча тел на полу. Героический жест снова снижен до игры.
Таков и способ актёрского существования. Исполнители сохраняют дистанцию между собой и персонажем. Вася чуть подчеркнуто мечтателен, Абрам комически серьёзен в вопросах правильности, Людмила настойчиво строит домашний уют, Тоня почти эмблематически изображает «новую женщину». Персонажи слегка утрированны, но за этой условностью остаётся доброжелательное отношение к их молодости и максимализму.
Здесь же обнаруживается и спорная сторона постановки. Освобождая пьесу от идеологической тяжести её времени, Крымов делает её свободнее и доступнее современному зрителю, но одновременно смягчает историческое напряжение Катаева. Советская идея перестаёт быть силой, с которой герои вынуждены всерьёз бороться, и превращается в элемент игрового мира. Социальная сатира уступает место универсальной комедии человеческой ошибки.
Даже старшие — Флавия (Галина Журавлёва) и Емельян — не обладают окончательным знанием. Стоит молодым разойтись, как «наставники» сами с удовольствием обнаруживают себя вдвоём в освободившейся комнате. Никто здесь не находится над любовным хаосом.
Поэтому особенно важен финал. Пары наконец складываются «правильно», и водевиль будто приходит к положенной гармонии. Но на краю комнаты герои обмениваются тревожными, почти вопросительными взглядами. Этого короткого сомнения достаточно, чтобы разрушить безоговорочность счастливой развязки.
Крымов заканчивает спектакль не открытием формулы любви, а отказом от самой возможности такой формулы. Человек может расчертить комнату, разделить жизнь на правильное и неправильное, выбрать партнёра и убедить себя, что решение найдено. Но чувство всё равно окажется больше начерченной для него фигуры. Так сценический квадрат становится моделью человеческой уверенности в том, что счастье можно организовать. И именно эта уверенность оказывается в спектакле самой смешной — и одновременно самой трогательной иллюзией.
Текст: Наталья Яковлева
Фото театра