«Одиссея» по Нолану: триумф воли над смыслом

30 июля в российский прокат вышел фильм «Одиссея». Кристофер Нолан – наш великий киносовременник, архитектор кинематографических лабиринтов, взялся за «Одиссею» с той же самонадеянностью, с какой его герой Мэтт Дэймон — человек, чья внешность скорее подходит для роли фрезеровщика нежели греческого героя, берётся за весло. И надо отдать должное: трёхчасовое путешествие, полностью снятое на 70-миллиметровую плёнку IMAX, захватывает дух ровно настолько, чтобы вы не заметили, как у вас украли Гомера.

Начинается «Одиссея» с демонстрации гибели шпиона Синона, историю которого Нолану пришлось позаимствовать у Вергилия, чтобы у трансгендерного мужчины Эллиота Пейджа появилась роль. Возможно, кто-то сочтёт неприличным акценты на таких подробностях, но греческий воин ростом метр пятьдесят сразу настраивает публику на «современные» тренды. В загробном мире к Одиссею вместо матери тоже явится Эллиот Пейдж. И так далее, и тому подобное. Никакого мифа не будет. Режиссёр представляет морские просторы, замки Итаки и Полифема в полный рост, заставляя зрителя замирать от восторга, но при этом решительно оставляет замысел и поэтичный текст Гомера в стороне.

«Одиссея» — это реализация приёма «взгляд на классику под новым углом». Успешным примером этого метода в фильмографии Нолана выступает «Дюнкерк», где Вторая Мировая сужалась до камерного ужаса английских солдат и офицеров, терпящих военное бедствие на одноимённой французской местности, а прекратить кровавое противостояние и выступить в роли спасителей могут исключительно «маленькие» английские рыбаки, чья смелось и великодушие были не видны за повседневностью. В «Дюнкерке» у Нолана не было первоисточника в виде одного из основополагающих текстов и сюжетов европейской цивилизации, поэтому и личный взгляд, и любые художественные приёмы были допустимы. Но, взяв текст Гомера, Нолан перекладывает его на современный английский (даже не заботясь об ужасном американском акценте многих актёров каста) и пафос соперничества Героя с божествами и мифологическими существами, ради возращения Домой, полностью элиминирует.

Главная проблема нолановской «Одиссеи» заключается в том, что режиссёр попросту упразднил богов. У Гомера Олимп гудит, как ночной клуб: Афина сходит с небес, Посейдон гневается на Одиссея, ослепившего его сына. У Нолана — ничего. Зендая в роли Афины — это не богиня, а ПТСР-видение убитой жрицы храма Афины в Трое. Калипсо в исполнении Шарлиз Терон — рыбачка-знахарка. Никакого пира олимпийцев, никакого неземного Гермеса и земной Навсикаи. Мир, из которого изъято божественное, превращается в мир, где человек предоставлен сам себе, а это, согласитесь, совсем не та «Одиссея», которую мы знаем.

Кстати, единственное, что у Нолана получилось безупречно — пёс Аргус, который ждал Одиссея десятилетиями. Вот уж кто действительно проявил нечеловеческую преданность. В отличие от режиссёра, преданного только одному — собственной мегаломании. Нолан, как добросовестный терапевт, диагностирует у своего героя посттравматическое расстройство и методично лечит его на протяжении всего фильма. Одиссей у него не столько стремится домой, сколько бежит от себя. И финал — начало новых странствий — это не гомеровское возвращение к себе, а клинический случай человека, который не находит покоя даже в собственной постели.

И если претензии к Одиссею в рабоче-крестьянском образе Мэтта Дэймона и вопросы о том, где Пенелопа — Энн Хэтэуэй взяла ботокс задолго не только до появления инфузионной медицины, но и до нашей эры, могут быть приняты как вкусовщина, то общий подход Нолана к кастингу только подтверждает его нежелание следовать не только Гомеру, но и какому-либо историзму в принципе. Лупита Нионго в роли Елены Троянской — это, разумеется, жест. Эллиот Пейдж в роли греческого воина Синона — жест вдвойне. Трэвис Скотт в роли барда, по замыслу Нолана, призван напомнить, что поэма передавалась из уст в уста, «что аналогично рэпу». Всё это прекрасно, если вы снимаете манифест о мультикультурализме. Но, если вы снимаете Гомера, то греки всё же не носили штанов — они считали их одеждой варваров. У Нолана же все герои в брюках. Средневековых железных доспехов в микенской Греции быть не могло — не было ни металла, ни технологий. Но Нолану, по-видимому, наплевать на историзм. Он не просто пересказывает Гомера, он его переизобретает, и делает это с той же бесцеремонностью, с какой его герои произносят «okay» и «fucking».

«Многих людей города посетил и обычаи видел», — писал Гомер. Такого интернационала, какой нам явил Нолан, Гомер точно не видел. И дело даже не в чернокожей Елене или азиатах в войске Агамемнона. Дело в том, что Нолан элиминирует миф как таковой. Полифем у него — сомнительный пластилиновый монстр с отсылкой к Гойе, Сцилла и Харибда: невнятные щупальца-головы, превращения Цирцеи — боди-хоррор для любителей современного арт-хауса. Волшебства нет. Легенды нет. Есть ПТСР, чувство вины и «рушащаяся цивилизация».

Огромный бюджет, репутация одного из лучших кинематографистов современности и Том Круз в роли одного из центральных лиц рекламной компании позволили «Одиссее» добиться колоссальных финансовых успехов — сборы в 640 миллионов долларов за две недели, 331 миллион только в США — Нолан, как всегда, на коне. Премьер-министр Греции Мицотакис благодарит режиссёра за «мост между культурным наследием и современным творчеством». Критики называют фильм «шедевром во всех отношениях» и метафорой «рушащейся цивилизации». При этом никто почему-то не задаётся вопросом: а не потому ли рушатся цивилизации, что общество забывает свою великую литературу в виде греческого эпоса и ту аксиомы, что триада «истина, добро и красота» едины со времён Гомера и до сего дня?

Но, может быть, дело в том, что мы, зрители XXI века, уже не способны воспринимать богов иначе как аллегории? Может быть, Нолан прав, и единственный бог, в которого мы верим — это время, неумолимо текущее сквозь IMAX-объектив? Вопрос лишь в том, имел ли он право называть это «Одиссеей». Гомер писал о пути к себе, насыщая рассказ сверхъестественным. Нолан исключает богов и превращает Одиссея в невротика, стыдящегося своей службы. Сменить название и добавить «по мотивам» — значило бы понизить капитализацию проекта. Нолан не живёт в мире богов — он борется с ним. И побеждает. Потому что мы, увы, платим за это.

Текст: Евгения Савкина