В июле в театре «Балтийский дом» прошли первые показы нового спектакля Анатолия Праудина «Гамлет». Формат «тест-премьеры» предполагает, что зрители после просмотра заполняют анкеты, делясь впечатлениями. Так публика становится свидетелем рождения постановки — и тем интереснее будет следить за её дальнейшими метаморфозами.
Режиссёр выбирает принцип «зритель на сцене», подключая зал к действию и одновременно выводя образ «молчаливой толпы» датчан. Герои периодически апеллируют к публике, называя её «датчанами», — так стирается грань между вымышленным Эльсинором и сегодняшним днём, а зритель оказывается если не соучастником, то как минимум свидетелем конфликта, разворачивающегося в непосредственной близости.
Текст спектакля складывается из трёх переводов — Бориса Пастернака, Михаила Морозова и Владимира Поплавского. Как поясняет Анатолий Праудин: «Дом Гамлета говорит языком Пастернака, дом Полония — прозой Морозова, дом Клавдия заговорил новым языком Поплавского. Новые времена — новая поэзия». Разность переводов помогает усилить эмоциональные акценты и внутренний мир героя: некоторые реплики звучат по нескольку раз, и в этих повторах слышен контраст — от пастернаковской поэтичности до резкости Поплавского. При этом Горацио то и дело иронизирует над чрезмерной красивостью речей принца, и тот вынужденно оправдывается — мельчайшая, но выразительная бытовая деталь, которая оживляет отношения персонажей.
Художник Екатерина Гофман использует понятие театра в полной мере: оголяет перед зрителем пустые кресла амфитеатра и закрывает сцену красным бархатным занавесом. Возникает театр в театре, где Горацио сидит за режиссёрским столом и печатает историю на машинке, а персонажи разыгрывают ключевые сцены на платформах среди сказочных декораций — стены замка, большой дуб с лужайкой, пруд с лилиями, опутанная лианами золотая клетка. Всё так ловко переплетено, что режиссёр показывает то «Мышеловку», то снова «Гамлета». Вся жизнь — театр, и у Праудина это трагикомический театр жизни, где всё смешано и одновременно подчинено универсальной природе страстей. Он заявляет об этом сразу, ещё до третьего звонка: перед зрителем происходит речевая разминка актёров — хорошо знакомые театралам упражнения, когда из дыхания и обрывков звуков постепенно прорастают шекспировские монологи. Все они в чёрных футболках с надписью «Виттенберг» и портретом Мартина Лютера — намёк на университет, в котором учился Гамлет, а значит, и на богословский подтекст его терзаний. Перекидывая мячики, актёры произносят отдельные звуки, которые перерастают в монологи из пьесы. Они читают «Быть или не быть…», но только один из них будет признан достойным стать Гамлетом — это Арсений Воробьёв. Молодой актёр как представитель своего поколения проходит путь от ужаса перед нравами до безумия и гибели.
Гертруда (Алла Еминцева) здесь — красивая польская дива, которая периодически переходит на родной язык. В этой детали угадывается любопытная трактовка происхождения королевы, которую режиссёр обыгрывает с лёгкой иронией. Отец Гамлета в начале предстаёт огромным игрушечным львом, которого травят смесью трав (травяной шар), — и эту смесь собирает Офелия (Полина Гараненкова), с её неизменными «розмарином, анютиными глазками, рутой и маргаритками». Клавдий (Юрий Елагин), внешне чрезвычайно похожий на Трампа, с петушиными повадками, сначала кажется болваном, ведомым женой, однако по ходу сюжета сквозь маску проглядывает точный и хитроумный правитель. Именно этому лицемерию и противостоит юный Гамлет.
После похорон отца пространство сцены отгораживают оградой, чета селится в отдалении амфитеатра, а за их спинами маячит фигура католического кардинала. В замке при этом непрестанно пируют, вспыхивают видеопроекции фейерверков, звучит танцевальная музыка — и это веселье не прекращается, несмотря на всё, что происходит за оградой. Постановка подробна, но заигрывает скорее с современной атрибутикой, чем с исторической эпохой Шекспира. Дерутся здесь не на рапирах, а на ржавых бензопилах — резня выходит страшная. Почти весь спектакль под потолком висят куклы охранников, а те, что на сцене, — нарочито любезные «вежливые люди», все движения которых выстроены с пластикой танца. Все герои так или иначе попадают в клетку, ведь «Дания — тюрьма!».
Тема театра, даже площадного, выражена в странствующих музыкантах, которые сами толкают свою тележку. В костюме старого пса Сергей Андрейчук поёт ироничные песни на известный мотив Высоцкого («Диалог у телевизора»). В напарники ему дан заяц (Маргарита Лоскутникова) — она отвечает за самоцензуру в дуэте. Их дуэт напоминает бродячую труппу, этаких «Бременских музыкантов» без кота и трубадура, — они своей дерзкой искренностью и насмешливыми куплетами оказываются едва ли не единственными, кто говорит правду в этом мире. Они выкатывают тележку, комментируют происходящее, разыгрывают «Мышеловку», попадают в тюрьму; к ним присоединяется Гамлет, натянув шапочку курочки, и подпевает их скорбным песням. Во втором акте музыканты превращаются в могильщиков и откапывают Шекспира — точнее, его череп. Такой беспокойный век, что даже Уильяма побеспокоили. На подмостках появляется и Фортинбрас (Александр Муравицкий) на деревянном коне — таком, на каких дети катаются на карусели. В золотых доспехах он говорит по-китайски и грозится отобрать земли. Перед зрителем предстаёт почти геополитическая картина: полька Гертруда вступает в союз с Клавдием-Трампом, они вместе управляют Данией, которой грозит завоевание китайским военачальником.
Финальный бой Лаэрта (Егор Лесников) и Гамлета зритель видит в виде фильма, проецируемого на красный занавес: на видео — помехи, как на старой плёнке, а дуэлянты дерутся на лопатах. После смерти они на миг замирают в кадре, отпечатываясь в памяти. Бунтующий герой гибнет, опускается занавес — теперь металлический, и на нём балерина исполняет партию белого лебедя, ненавязчиво напоминая зрителю о новейшей истории России. Так спектакль оставляет после себя не точку, а многоточие — каждый волен достраивать смыслы сам.
Текст: Наталья Яковлева
Фото: соцсети