Спектакль «Отцы и дети» Брестского академического театра драмы, который был показан 25 мая на сцене ТЮЗА в рамках фестиваля «Молодёжь. Театр. Фест» — пример того, как русская классика может быть перенесена в пространство современного театра без прямого осовременивания сюжета.
Главным двигателем спектакля становится Базаров (Михаил Ильич). Он существует на границе стендапера, провокатора и философа. Рассуждения о принципах и русском человеке звучат как фрагменты публичной лекции или телевизионного ток-шоу. Режиссера Сергея Щедрина явно интересует феномен современного публичного человека, который непрерывно играет самого себя. Базаров не спорит — он выступает. Он производит впечатление, существует в режиме постоянной самопрезентации. Поэтому рядом с ним органично возникает сленг вроде «погнали потусуемся», видеопроекции поездок через лес и атмосфера бесконечного культурного стрима.
Музыкальная эклектика отражает сам принцип постановки: никакой стилистической чистоты, только столкновение культурных пластов. Здесь соседствуют Таривердиев, Людмила Сенчина, Eminem, танго Владимира Дашкевича, группа Комбинация, саундтрек из популярного сериала Эйфория, письмо ветерана войны и труда по радио, клубные композиции и лаунж-музыка. Спортивные костюмы, халаты, гольфы, малиновые туфли, кроссовки, кроксы. Герои располагаются почти как участники конференции, мизансцены развернуты на зрителя, актеры часто обращают свои реплики в зал, напрямую общаются со зрителем.
Крупный пласт постановки связан с образом современной России. Тургеневский салон Одинцовой (Татьяна Строк) превращается в странную вечеринку на фоне березок: шампанское, кокошники, заячьи уши, дискотечный свет, лаунж-музыка. Одинцова появляется как хозяйка пространства потребления, в котором комфорт и стиль становятся формой защиты от любых сильных чувств. Ее фраза о том, что каждый человек достоин изучения, звучит почти как кредо антрополога, исследующего окружающий мир через безопасную дистанцию.
Особое место занимает персонаж, отсутствующий у Тургенева — мужчина в камуфляже с вещмешком. Формально он находится на периферии действия, но фактически связывает между собой все сцены. Он объявляет названия эпизодов, меняет имена от сцены к сцене (Борис, Эдик и т.д), становится то барменом, то дворецким, то собутыльником. Он протирает магнитофон, чистит самовар, обслуживает героев, комментирует происходящее, сидит на пне на авансцене, ест яблоки с ножа, обращается к публике. В какой-то момент именно он становится проводником между театральным миром и зрительным залом. Это свидетель и одновременно представитель той бытовой российской реальности, которая существует вне философских споров Базарова и Кирсановых (Дмитрий Ботюк, Алексей Щербаков, Сергей Петкевич) он занимается конкретным делом. Именно поэтому этот герой становится самой устойчивой фигурой спектакля. Его глазами мы видим все происходящее.
Любовная линия Базарова и Одинцовой намеренно лишена романтической возвышенности. Признание в любви выглядит почти нервным срывом. Герой внезапно меняет интонацию, начинает вести себя как потерявший контроль подросток. Эта сцена не столько о любви, сколько о разрушении внутренней системы координат человека.
Самые сильные эпизоды спектакля приходятся на финал. После многочисленных игр, шуток, вечеринок и музыкальных вставок возникает тема смерти. Пространство постепенно очищается от лишнего. Болезнь Базарова показана грубо и физиологично. Таз, рвота, паника родителей, лихорадочное движение тела возвращают смерти ее материальность, ощущение распада мира. Особенно выразителен финальный образ. Одинцова накладывает на лицо Базарова белый грим. Именно здесь спектакль неожиданно обретает эмоциональную глубину, которой не хватало раньше.
Постановка Брестского театра явно не рассчитана на поклонников академического прочтения Тургенева. Она неровная, местами чрезмерная, иногда откровенно раздражающая. Режиссура постоянно колеблется между иронией и серьезностью. Возникает ощущение затянувшегося капустника на руинах великого романа. В этой хаотичности есть свой замысел: режиссер создает театральное размышление о том, что стало с базаровским бунтом в XXI веке. И ответ оказывается печальным: после всех споров, танцев, признаний и громких слов остается только человек перед лицом собственной смертности. Главный вопрос формулирует сам Базаров: нужен ли он России? Вместо ответа остается человек в камуфляже и с вещмешком, уходящий в зал, пальма на месте берез и болото, которое оказывается устойчивее любых идеологий.
В 1996 году Сьюзен Зонтаг в послесловии к сборнику эссе «Против интерпретации» пишет: «Вместо утопической эпохи мы существуем теперь во времени, которое переживается как конец — точнее, уже пройденный конец любых идеалов. Воцарившийся порядок допустимо назвать и ваварством. Воспользуемся выражением Ницше: мы по-настоящему вступили в эпоху нигилизма». Интересно, что напишут в своих сочинениях юные суворовцы, молчаливо расположившиеся на галерке ТЮЗа?
Текст: Юлия Захаркина
Фото театра