Немецкая культура начала ХХ века подарила миру течение, обозначившее кризис эпохи — экспрессионизм, объединивший в себе разочарование лицемерием буржуазных норм жизни и взрывоопасный, метафизический протест. В. Газенклевер, Г. Кайзер, Ф. Вольф и многие другие драматурги того времени всеми возможными средствами поэтического и прозаического языка доводили бытовые сцены до абсурда и вместе с тем писали, среди прочего, антифашистские драмы.
Ярчайшим представителем театральной жизни Германии того времени, создавшим свое уникальное театральное направление стал Бертольт Брехт, веривший, что «разум очищает наши эмоции», а театр должен быть «эпическим». Брехт стремился создать «эффект отчуждения» и вызвать у зрителя критическое отношение к тому, что он видит на сцене. Драматург и режиссер боролся с фашизмом и глупостью, когда, значительно рискуя, ставил пьесы: «Страх и отчаяние в третьей империи», «Швейк во второй мировой войне», «Карьера Артуро Уи» или переделанную для немецкой публики «Мать» М. Горького. Но все же, пожалуй, самым популярным и скандальным спектаклем в его репертуаре был сатирический памфлет «Трехгрошовая опера», вопреки всем сомнениям завоевавший на много лет внимание и интерес всего мира.
Несмотря на провокационное содержание — созданная по мотивам балладной «Оперы нищих» английского поэта Д. Гея история повествует о дне общества: бандитах, продажных полицейских и падших женщинах — постановка была принята зрителями радушно, а потом начала путешествовать по миру, оказавшись с легкой руки А. Луначарского в Москве. Увидеть ее более современную версию можно будет уже в сентябре в Театре имени Пушкина, что оригинальным способом анонсировал с помощью спектакля-концерта режиссер Евгений Писарев 20 июня.
Концерт начался с громкой реплики: «Театр должен открыться ярко, чтобы не проиграть». И лучший способ сделать открытие ожидаемым событием — это создать ожидание у критиков и зрителей через театральные средства, например, артистизм потрясающих актеров: бесподобно преобразившегося в главу бандитской шайки Максима Матвеева и экспрессивной Александры Урсуляк, ритм и «зонги» под звуки баяна и фортепиано, фото и видеоряд Германии 1930-х.
Созданный с не меньшей иронией, чем сама пьеса, которой посвящен спектакль-концерт, он стал не рекламной «читкой», а отдельным явлением, в котором есть ответы на все вопросы или сомнения, которые могут возникнуть у зрителя перед принятием решения о посещении премьеры: «Будет ли интересно смотреть на то, как нищие поют хоралы, а головорезы арии?», «Идеально ли они впишутся в шикарный интерьер?», «Кто такой Бертольт Брехт и почему Театр сатиры и Камерный театр в середине прошлого века устроили дуэль за честь ставить это очень неожиданное для советского зрителя произведение?».
За круглыми столиками своеобразного кабаре все артисты в одной черно-белой цветовой гамме в едином точном ритме сидят, отточенно двигаются, поют, танцуют, замирают в гоголевских паузах и снова начинают движение. И вроде бы Евгений Писарев, как он сказал в заключении концерта, «не намекнул, какой будет постановка, а просто показал блестящий состав», но зритель уже на психофизиологическом уровне вошел в синхронизацию с этим ритмом, заслушался ариями и проникся лейтмотивом о том, что «весь мир — бардак, живите в бардаке».
За так называемым «бардаком» чувствуется строгий немецкий “Orgnung über alles” (с нем. — «Порядок превыше всего»). Актеры создают определенную партитуру поз. Верный расчет жестов, осознанное и контролируемое использование внутренних ресурсов позволяют тонко и убедительно передать эмоциональный облик персонажей. И вместе с тем гротеск и ирония не дают зрителю до конца поверить в реальность того, что происходит на сцене и прийти в ужас. Вот это состояние «на грани» — тот самый баланс, который с одной стороны, «пробуждает» публику, а с другой стороны — вводит ее в новый сон, в котором можно посмеяться и над опасным убийцей с ножом, и над ссорой двух женщин.
Так же легко и с юмором Брехт открывал глаза людям на то, как устроен современный мир, а любая система, будь то высшего или низшего общества, губительна по своей сути, если в ее основе лежат не гуманистические идеалы, а принципы эксплуатации человека человеком. На материале катастроф Брехт познавал мир вместе с созданным им театром — «Берлинер ансамблем». Он верил, что с помощью разума можно победить, познав внутреннюю суть войн и депрессий, а о подлинных событиях редко говорят напрямую. «Трехгрошовая опера» имеет полное право быть эмоционально заразительным развлекательным зрелищем, но вместе с тем своей провокативностью она неизбежно вызывает аналитическую работу мысли.
Текст: Инесса Симакина
Фото: Геворг Арутюнян