19 июня в Камерном театре Среда 21 состоялся пресс-показ спектакля «Случай» Елизаветы Бондарь. Драматург — Александр Плотников, актёры: Дмитрий Агафонов, Борис Алексеев, Софья Щербакова.
И хочу всем порекомендовать премьеру Бондарь, и в то же самое время понимаю, что такой театр — слишком неудобный, некомфортный, фиксирующий нашу реальность так, что хочется немного съежиться, без утешительных ответов он совсем далеко не всеми воспринимается.
«Случай» — фильм польского режиссёра Кшиштофа Кеслёвского (именно по нему Александр Плотников написал пьесу для спектакля), который был снят в 1981 г., но 6 лет пролежал на полке. По сюжету мужчина бежит за поездом, и это начало воспроизводится трижды, только с разным продолжением. В первом «случай» сводит его с коммунистом, и он становится агентом КГБ. Во втором — наоборот, после «случайной» стычки с охранником на вокзале и принудительных работ герой уходит в подполье распространять религиозные книжки (в Польше как раз начиналась Солидарность). В третьем — женится, становится врачом, живет обычную жизнь, далекую от политики. Правда, во всех трех «случаях» в конце он разбивается в авиакатастрофе.
Понятно, почему в 1981 году фильм был запрещен, но, как по мне, спектакль Бондарь выглядит даже острее (или просто другой контекст времени). У Кеслёвского эта история, и правда про случай, про то, как из-за самого мелкого события, прибеги он на вокзал на секунду позже, всё могло бы быть иначе. Бондарь, конечно, начинает спектакль с того, что дает кому-то в зале подбросить монетку (быть спектаклю или нет), потом — игральный кубик (с какой музыки начать), но, по-моему, в отличии от фильма ей интереснее не случай.
Главное, что здесь отличается по сравнению с фильмом, — это главный герой. И там, и там он — потерянный юноша, не понимающий, чем заняться в жизни (он только что потерял отца), но у Бондарь к нему нет ни грамма сочувствия. Уж насколько Дмитрий Агафонов, казалось бы, обаятельный актер, но в данном случае эта неловкость, эта вечная растерянность, эта готовность пойти за любой идеей и ей рьяно служить, — как-то совсем непривлекательна. Как он в детстве с комсомольским азартом читал сочинение про важность добычи угля и светлое будущее, так и в уже взрослом возрасте он будет азартно (на грани с тупостью) восклицать: «я же все правильно сделал» (в сцене, когда ему говорят про арест активистов подполья, он то ли не понимает неуместности слов, то ли везде хочет быть «отличником»). Он с одинаковой примерно интонацией слушает про всё, не включаясь эмоционально (хоть про пытки в сталинскую эпоху, хоть про обычную бытовуху, хоть про арест как товарищей) — «эээ… понятно…».
Он заторможен, как, правда, и все в этом пространстве (в фильме он хотя бы за поездом бежит, а здесь два этих действия проявляются лишь в словах). Сценическое покрытие — уголь. В конце герой произносит: «Мы — угольная пыль времени», оправдывая своя безволие и отсутствие позиции хоть в чем-то. Но этот образ неслучаен. В фильме про это упоминается вскользь, а Бондарь, понимая, видимо, что историю Польши далеко не все сейчас хорошо знают, объясняет: год рождения героя (1956 г.) — это восстание в Познани на угольных шахтах (в котором участвовал его отец, во время которого родами погибла его мать — врачи были заняты спасением жертв стрельбы по толпе).
Последняя реплика отца: «ты никому ничего не должен». Звучит как идея свободы, но в нем, в сыне, она трансформировалась в нечто другое: не должен иметь своего мнения, не должен иметь амбиций, не должен развиваться. Он про себя в финале говорит: «вы не подумайте — я не тюфяк, я не какой-нибудь флюгер» (именно так он и выглядит, испытать хоть малейшую симпатию к нему Бондарь зрителю не дает: очень раздражающе тупо он выглядит с его заторможенностью, с его вечным «эээ», с его заиканием, не физиологическим, скорее всего, а из-за тугодумия). Говорит он это, стоя у микрофона на авансцене (так же, как стоял, когда вещал про уголь) —только теперь он пытается оправдаться: все заранее предрешено (дальше следуют важные даты в истории Польши: 1956, 1945, 1939, 1917 гг., но в зависимости от эпохи можно мысленно подставить любые другие).
Это третий «случай»: он не просто оправдывает все событиями, к нему не имеющими отношения, но и искренне не понимает тех, кто имеет хоть какие-то четкие взгляды: он, врач скорой помощи, рассказывает жене про пациентов-чудиков (на его взгляд). И упоминает двух людей: коммуниста, которого били по пяткам в ГУЛАГе, и ксендза, распространяющего запрещенную литературу. А ведь мы этих героев уже видели, в первом и втором «случаях» он ими был. Такое вот нынче время — время тюфяков и людей без позиции (то есть тех, кто в зависимости от внешних «случаев», готов занять любую). «Некоторые люди не хотят свободы, не знают что с ней делать».
Театр: Нина Цукерман
Фото театра