В Театре на Литейном 17 мая вышел мистический спектакль «Татьяна Ларина» режиссера Владислава Тутака, литературной основой для которого послужила поэма «Евгений Онегин». Режиссер, автор прошлогодней «Настасьи» в театре Суббота, вновь обращается к женской судьбе, испытанной неразделенным чувством, — но на этот раз материалом становится не проза, а стихия. Пушкинская стихия.
Драматург Сергей Толстиков проделал ювелирную работу: «Евгений Онегин» рассыпан на отдельные фрагменты и заново собран — с сохранением ритма и рифмы, с использованием черновиков и исключенных строф, но с решительным перераспределением реплик между восемью действующими лицами. Авторский слог остался узнаваемым, однако зазвучал из уст тех, кому Пушкин слов не давал. Это не инсценировка, а сложно скроенное полотно, где фрагменты перемонтированы парадоксальным образом — но бесшовно до неуловимости.
Главная метафора спектакля — медведь. Огромная туша лежит в глубине сцены почти всё действие. Художник Марина Завьялова превратила бальный зал усадьбы в мистическое пространство: лепнина, огромные створчатые окна, дверной проём в пустоту — и этот зверь, по-домашнему уютный и одновременно леденящий. Ещё до третьего звонка маленькая Татьяна танцует с плюшевым мишкой — резкий, колдовской танец. Потом сцена охоты: отец убивает медведя. И сразу — смерть самого отца, который произносит завещание на собственных поминках. Живое и мёртвое здесь не контрастируют, а сосуществуют. Ларин-старший (Николай Краснопёров) сливается со зверем — прячется под коричневой шубой, опирается на тушу. А во втором акте он же играет мужа Татьяны. Выбор девушки, для которой отец был авторитетом, оказывается несвободным. Несостоявшаяся сепарация замыкает героиню в повторении — точно во сне, из которого невозможно проснуться. В финале медведь превращается в гигантский скелет, а Татьяна сворачивается калачиком под его рёбрами, и это уже не только смерть, но и странное, жутковатое успокоение.
Алиса Горина в роли Татьяны — не «книжная девушка». В ней нет томной задумчивости, она живая, порывистая, с абсолютно детской жаждой жизни. «Вот он!» — вскрикивает она при виде Онегина, и в этом возгласе не восторженность, а узнавание судьбы. Сцена с письмом — одна из лучших. Татьяна не сидит за столом с пером. Она мечется по сцене, няня (Ася Ширшина) в тёмных очках тщетно пытается загородить окна — но Татьяна распахивает их все, врывается ветер, летят белые листы, и она собирает письмо из обрывков фраз, с надрывным «я здесь одна!», сочиняя от конца к началу. Она не пишет — она выговаривает себя. И когда произносит «влюблена» — сначала проверяет себя, вслушивается, зажимает рот ладонями от ужаса, а потом отпускает.
Юрий Свирко играет Онегина холодным, дерзким, томимого скукой — почти вампирским. Его стайка одинаково одетых девушек сидит на стульях, и кажется, что он питается ими. Он специально влюбляет в себя Татьяну, губит — но режиссёр не позволяет герою стать плоским злодеем. В финале, ползя к Татьяниным ногам через всю сцену, Онегин уже не хищник, а жертва собственной пустоты. Кристина Убелс в роли Прасковьи Лариной — неожиданность: никакого старомодного чепца, она в брючном костюме, эмансипе, привыкшая держать себя в руках. Она тоже подпадает под чары Онегина, но опыт спасает её от «женской гибели» — однако в её хриплом голосе, в сглатываемых слезах чувствуется, что чаша не допита.
Антон Сиданченко (Ленский) — светлый герой, который осознанно идёт на смерть, обрывая все привязанности. Когда Ларин-старший протягивает ему «смертную шубу», он улыбается легко, уютно устраиваясь на медвежьей лапе. Режиссёр называет жанр «снами» — и это важно. Время здесь петляет: прошлое и будущее сталкиваются. Тяжёлый чёрный бархатный занавес движется, будто веки, которые то смыкаются, то размыкаются, отделяя самые болезненные сцены.
Художник по свету Евгений Ганзбург создаёт почти живое освещение — оно меняется, как неравнодушный взгляд. А музыка Анатолия Гонье — не фон, а действующее лицо: сложная, тревожная среда, где тишина становится замиранием сердца.
Спектакль идёт полтора часа в первом акте и час во втором — решение намеренное, в эпоху многочасовых эпопей почти дерзкое. Тутак ставит спектакль-вопрос: что происходит с человеком, когда он остаётся наедине со стихией своего чувства — без книг, без автора, без спасительной иронии? В финале Татьяна остаётся одна в заиндевевшей белизне. Окна заколочены, дверь распахнута в тёмную пустоту. А сверху прорастают перевёрнутые ели — не падающие, а быстро растущие из ниоткуда. Времени здесь всё-таки есть ход — только он нечеловеческий.
Текст: Наталья Яковлева
Фото: Сергей Рыбежский