10 апреля на Новой сцене Александринского театра вышла «Ивонна, принцесса Бургундская» в постановке Хуго Эрикссена по пьесе Витольда Гомбровича. Режиссер читает этот текст через оптику хоррора, превращая абсурд в источник тревоги, а иронию в инструмент вскрытия человеческой природы. В центре внимания оказываются не только порочные страсти, но и сам механизм отторжения Иного, тот самый импульс, который заставляет общество сначала вытеснять чужого, а затем уничтожать его.
Сценография Ютты Роттэ выстроена на контрасте. Черное, почти готическое пространство с массивными дверями и высоким окном скрывает второй уровень, белый и стерильно освещенный, будто вынесенный из современного интерьера. Этот верхний этаж большую часть времени остается невидимым и используется для проекций сновидений персонажей, снятых в особняке Брусницыных в стилистике хоррора. Сама сцена работает как замкнутая система, где любое движение, слово или жест отзываются напряжением.
Перед зрителем королевская семья, чье благочестие оказывается лишь формой. За ним скрываются страх, насилие и постоянная необходимость соответствовать роли. Их легко прочитать как собирательный портрет власти, существующей за счет ритуалов и самоцензуры. Камергер Андрея Матюкова становится здесь фигурой системы, переводящей любое преступление в язык приличия и нормы.
Появление Ивонны (Анна Блинова) разрушает этот хрупкий порядок. В версии Эрикссена она не беспомощная и не больная, а почти инфернальная фигура, возникающая словно из темной воды. Ее молчание оказывается главным событием спектакля. Оно не пустота, а форма присутствия, которая лишает окружающих привычных опор. В пьесе Гомбровича Ивонна всегда была чужой, не поддающейся описанию и контролю. Именно поэтому она вызывает не просто раздражение, а тревогу. Человек, не вписывающийся в систему знаков, становится опасным. Его нельзя интерпретировать, а значит невозможно подчинить. В этой невозможности и рождается агрессия.
Принц Филипп (Виктор Шуралев), уставший от скуки и театрализованности придворной жизни, сначала выбирает Ивонну как объект игры, затем как невесту. Но этот жест быстро оборачивается ловушкой. Ее инаковость оказывается сильнее его власти. Она не кланяется, не подчиняется, не объясняет себя. И тем самым разрушает саму ткань придворного мира, основанного на жестах, ролях и повторении.
Постепенно Ивонна начинает существовать не только в реальности, но и в сознании героев. Она проникает в их сны, возвращает им вытесненные воспоминания, обнажает страхи и преступления. В этом смысле она становится зеркалом, в котором каждый видит собственное искажение. Встреча с ней оборачивается не встречей с Другим, а столкновением с самим собой. Именно это делает ее невыносимой. Удалить недостаточно. Система требует полного устранения того, что не поддается контролю. Так возникает коллективное решение об убийстве, в котором у каждого есть своя причина. Король стремится скрыть прошлое насилие, королева защищает свою уязвимость, принц пытается избавиться от зависимости и страха.
Финал решен подчеркнуто холодно. За праздничным столом Ивонна давится рыбной костью и умирает. Убийство оформляется как ритуал, почти как акт восстановления порядка. Тело выносят, пауза выдерживается, роли возвращаются на место. Лишь принц на мгновение пытается выйти из этой логики, но его быстро возвращают в систему. Круг замыкается.
При этом спектакль не лишен гротеска. Напротив, именно гротеск делает происходящее еще более точным. Следуя за Гомбровичем, Эрикссен показывает, как социальные ритуалы подменяют реальность, а язык приличия скрывает насилие. Смех здесь не освобождает, а обнажает пустоту.
Актерский ансамбль работает на эту идею предельно точно. Виктор Шуралев выстраивает путь принца от ироничного наблюдателя к человеку, разрушенному внутренним страхом. Анна Блинова создает Ивонну как фигуру почти вне психологии, действующую через взгляд, паузу, присутствие. Александра Большакова в роли королевы соединяет власть и внутреннюю трещину, а Петр Семак делает короля пугающе узнаваемым в своей бытовой жестокости.
В итоге спектакль складывается в выверенный психологический триллер, за которым проступает философская притча. Это история не только о жестокости, но и о страхе перед несоответствием, о коллективной потребности в норме и о том, как легко общество превращает чужого в жертву. И именно поэтому «Ивонна» звучит сегодня не как абсурд, а как тревожно точное высказывание о реальности.
Текст: Наталья Яковлева
Фото театра