Вы здесь
Главная > Интервью > Максим Диденко: Мы все Шариковы

Максим Диденко: Мы все Шариковы

20 октября, к столетию революции, в театре «Приют комедианта» состоится премьера спектакля «Собачье сердце». Режиссёр – Максим Диденко, в роли профессора Преображенского – народный артист РФ Николай Чиндяйкин. Максим Диденко рассказал «Около» о любимых писателях и задачах современного театра.


Почему «Собачье сердце»?
Это любимая книга, любимый автор. К тому же годовщина революции – мне кажется, пришло время все эти слова вслух произнести, потому что они вписаны в генетический код советского и постсоветского человека. Профессор Преображенский стал мифологической фигурой для русского сознания, как Чапаев и Ленин, и немало для этого сделал Евгений Евстигнеев. А мне всегда интересно с мифологическими фигурами взаимодействовать. Эти тексты, произнесённые столько лет спустя: фильм ведь вышел в конце восьмидесятых (в 1988, прим. Около), очень по-новому открывают те смыслы, которые вложены в слова. На мой взгляд, важно это сказать в 2017.
А будут ассоциации с фильмом Владимира Бортко?
Они неминуемы – ассоциации возникают сразу, как вы произносите словосочетание «Собачье сердце». Сначала все вспоминают книгу, а потом уже фильм, как неминуемое зло.
Газет по-прежнему читать не надо?
Я газет вообще не читаю, мне кажется, это анахронизм. Я читаю «Медузу», «Colta», а в основном «Facebook», в котором у меня в подписках люди, работающие в СМИ. Олег Кашин например.


Преображенский – положительный или отрицательный персонаж?
Я считаю, что положительных или отрицательных персонажей не существует. Есть персонажи противоречивые, объёмные, содержащие в себе и положительные, и отрицательные свойства. Концепция положительного и отрицательного примитивизирует взгляд на мир.
Почему вы выбрали Николая Чиндяйкина на эту роль?
Николай Чиндяйкин – родной для меня человек. Мы с ним познакомились год назад, когда вместе репетировали спектакль «Чапаев и пустота», где Николай Дмитриевич играет роль Тимура Тимуровича. До этого я что-то знал об этом артисте, но не был погружен в его биографию. А тут оказалось, что Николай Чиндяйкин родом из Ростова-на-Дону, но много лет играл в Омском театре драмы. А я ведь сам из Омска. Выяснилось, что Николай Дмитриевич даже дружил с моей бабушкой, театральным режиссёром. Когда он уехал из Омска, то поступил к Михаилу Будкевичу, учился у Анатолия Васильева (в ГИТИСе, прим. Около) и участвовал в спектакле «Шесть персонажей в поисках автора», который объездил весь мир. Потом Николай Чиндяйкин много работал с Анатолием Васильевым, был его помощником и курировал совместный проект с ШДИ, два года жил и работал с Ежи Гротовским в Италии. По языку и бэкграунду он очень близкий мне человек, поэтому я его позвал в спектакль. Роль очень большая, значимая, и её может поднять только большой артист. Николаю Чиндяйкину это удаётся.
Вы говорили в интервью, что мы все Шариковы. Почему?
Я всё время думаю о том мире, который бесследно исчез после революции. В нём жили какие-то другие люди, инопланетяне – мы о них ничего не знаем. Их убили или они уехали, их здесь нет больше. А мы все Шариковы по происхождению, рабоче – крестьянские дети. Мы все разговариваем матом.
В вашем спектакле «Чапаев и пустота» есть связь с популярной постановкой «Нового театра»?
Связи нет – я тот спектакль не видел, только по фотографиям. Судя по снимкам, связи нет никакой, кроме текста. «Чапаев и пустота» — тоже моя любимая книга. Пелевин и Булгаков мной любимы по-разному, по разным причинам. Виктор Пелевин своей книгой «Чапаев и пустота» меня в своё время погрузил в тему экзистенциального. Это произведение удивительно тем, что автору удалось совместить в ней художественный текст с поучительным. Так как я завис на теме революции, которая очень изменила фактуру моей родины, книга мне близка – она открывает четвёртое измерение трактовки всех этих событий столетней давности. Я размышляю о том, что сейчас происходит в мире, и мне иногда хочется убежать. И единственное место, где можно скрыться – это «внутренняя Монголия».


Не сможем обойти тему Кирилла Серебренникова. Проявила ли себя в ситуации с ним театральная солидарность?
Проявила: мы все подписали письмо, пришли к суду, поздравили с Днём рождения, выступили на телеканале «Дождь». Самое ужасное в этом во всем то, что вначале тебя это шокирует, парализует, а в какой-то момент ты просто привыкаешь, что Малобродский в тюрьме, Кирилл под домашним арестом. Ты адаптируешься к этому ужасу и живёшь дальше. Человеческая природа удивительна тем, что зло становится привычным – вот самое страшное. Но пока всё это очень непривычно, такого с нами ещё не было.
2018 год в России – год театра. Какова задача театра?
Задача у театра ровно такая, какую он сам себе поставит. У кого-то задача развлекать, у кого-то зарабатывать деньги, у кого-то воспитывать. Театр – это феномен, который вмещает в себя всё, это модель мира, и она работает так, как программируют её создатели. Задача моего театра – освещать тёмные углы во внутреннем мире зрителя, его памяти. Я в своих спектаклях ничего не утверждаю – только открываю вопросы. Очень важно, чтобы зритель попадал на территорию интенсивного мышления и на поверхности его сознания начинали всплывать образы. Мне нужно, чтобы они всплывали и зритель за ними наблюдал. Очень многое происходит в голове зрителя, он сам становится соавтором процесса. Мне хочется, чтобы зритель занимал активную позицию. Некоторые зрители жалуются, что мои спектакли – пустота, а, на мой взгляд, они – зеркало, в котором каждый видит себя. Если зритель видит пустоту, он видит пустоту в себе, и я здесь совершенно не при чём. Спектакли – это не только я, а работа огромного количества людей, и в первую очередь артистов. Артист присутствует на сцене, и это присутствие невозможно сымитировать или прикрыть. Это либо есть, либо нет.
Сами в театр ходите?
Редковато. Я посмотрел в Амстердаме спектакль Димитриса Папаиоанну «Великий укротитель», в котором нет ни одного слова и практически нет музыки. Люди там не танцуют, а двигаются. Это современное искусство на территории театра, совершенно уникальный язык. Спектакль рассказывает обо всём, о мироздании, и это лучшее, что я видел за многие годы. В четвёртый раз сходил на «СНежное шоу» Славы Полунина – мне наконец-то понравилось. Я всё время был критически настроен. А в четвёртый раз ходил, и даже сам Вячеслав Павлович вышел на сцену, и мне очень сильно понравилось, дожил, понял всё. Это не спектакль, а вид жизни.


Вы говорили в интервью, что страх порождает внутреннюю цензуру. Сложно ли с этим бороться?
Сложно с этим жить, но мы живём. Живём и боимся, это типичный советский стиль жизни. Мы об этом фундаментальном чувстве очень тосковали, и вот теперь оно возвращается, и все счастливы. Это чувство ещё называется страх Божий. Вчера вот на Невском проспекте был крестный ход. Люди несли плакаты против фильма «Матильда».
Как относитесь к нападкам на этот фильм?
То, что происходит, чудовищно. Христианская мораль и радикальный экстремизм несовместимы. Это всё черная сотня. Скоро начнутся еврейские погромы или либералов будут месить. Для меня это всё вещи одного порядка – Кирилл сидит, жгут офисы и машины.
Что же делать?
Сидеть тихо или получать. Можно надеть эту жёлтую штуку и на крестный ход. Или уехать – других вариантов я не вижу.
А когда у нас жилось хорошо?
С конца второй чеченской войны по 2012 год жилось нечего: лет шесть – семь. Всё было буржуазненько, если не считать эпизоды типа Ходорковского. Была иллюзия, что мы хорошее государство, вовлечённое в мировую политику, экономику, богатеющее, светское. Хотя я вот хожу по Петербургу, и вижу, как здесь всё похоже на Европу: огромное количество кафе, люди на улицах счастливые, с красивыми лицами, пьют и жрут. Деньги есть, никто ничего не боится, всем плевать. А утром выхожу – крестный ход. Казалось бы, ну идут себе с крестами. Но коктейли Молотова-то летят.


У нас тут был День Довлатова.
Да, но я не ходил на него – привёз в Петербург спектакль «Чапаев и пустота», и пришлось с ним возиться. Довлатов – мой любимый писатель, я прочитал всё у него. Я в юности очень много читал, за всем следил. В девяностые все эти книги стали появляться, и у меня был склад – тысяча книг или больше.
Есть желание поставить спектакль по Довлатову?
Пока рано, но думаю, годика через три поставлю.

Беседовала Алла Игнатенко

Фотографии из открытого доступа

comments powered by HyperComments