Вы здесь
Главная > Театр > Евгений Гришковец. Как бы режиссёрский портрет

Евгений Гришковец. Как бы режиссёрский портрет

Знакомство.

Вы знаете, кто такой Евгений Гришковец?.. О-о-о! Сейчас я вам про него расскажу. Чтобы в общем и целом понять, что это за человек, достаточно сказать, что он драматург-прозаик-режиссёр-актёр, да к тому же с достаточно недавнего времени неотъемлемый участник музыкального коллектива «Бигуди».  Но это в общем, а сейчас о частностях.

Родился наш герой в городе Кемерово в 1967 году в студенческой семье. Сам Гришковец говорит: «Родители не подкидывали меня бабушкам, всюду брали с собой, даже когда уехали учиться в аспирантуру. Это была семья, и в этом было ее основное благополучие». Этой информации вполне достаточно, чтобы что-то понять о детстве автора, о 68157589_1292955040_evgeniy_grishkovets_1852его воспитании и об истоках его, в целом, доброго творчества. В 1984 году он поступил на филологический факультет и благополучно закончил его десять лет спустя, в 94-ом. А вышло так потому, что процесс обучения прервало одно из важнейших, на мой взгляд, событий в творческой жизни Гришковца: его призвали на воинскую службу. Три года жизни он подарил бессмысленному надраиванью палуб, голоду, страху и безразличию, в общем – Морфлоту, взяв оттуда взамен ростки славы, которые к 1998 году на почве таланта дали такие мощные корни, что, собственно, в то же мгновение из ростков выросло дерево и начало давать плоды. Но об этом чуть позже.

По окончании службы в 1990-м году Гришковец попытался эмигрировать из России, в надежде на прекрасную европейскую жизнь, но достаточно быстро в ней разочаровался и в том же году уже на родине, в Кемерово, организовал театр «Ложа», где выпускал по одному спектаклю в год. Но к 1998-му этот проект исчерпал себя, Гришковец твёрдо решил уехать из родного города и оказался в Москве. На этом можно смело закончить первую часть биографии нашего героя и переходить ко второй, которая уже сама по себе неминуемо будет, может быть, не очень режиссёрским, но всё же портретом.

«Это кто?»

На самом деле точно определить, кто же такой Гришковец, практически невозможно. По-моему, он хороший человек. Но хороший человек – это, как известно, не профессия. Поэтому допустим, что он драматург. Но, читая пьесу Гришковца, ни разу не слыша, как читает свои произведения он сам, трудно понять, что вообще происходит, и уж совсем тяжело представить, как это должно выглядеть на сцене. А смотришь его спектакль – и всё замечательно, всё понятно, всё интересно. Значит, он, наверное, хороший режиссёр. Но ведь он ничего, кроме своих произведений не ставит. А как подумаешь, что Гришковец начнёт ставить Горького, так перекрестишься нервно и подумаешь: «Слава Богу, пока обошлось!». Тогда он должен быть прекрасным актёром, в устах которого любой текст становится 2443845поэзией, слово – образом, мысль — проблемой…ну бред, согласитесь. При его специфической физиологии, совершенно нелепой пластике, при речевом аппарате, который, как он сам сказал, у него «не без дефекта», крайне трудно даже прекрасное стихотворение превратить в поэзию. И что же получается? Выходит, что Гришковец плохой драматург, плохой режиссёр и плохой актёр. На самом деле это не так, просто он весь целиком для себя. Сейчас я всё объясню.

Драматургия Гришковца построена так, что её гораздо интереснее и приятнее воспринимать на слух, нежели читать. И её ни в коем случае нельзя «играть», её надо рассказывать. И в этом сила союза Гришковца-драматурга и Гришковца-актёра: только последний может, не играя, не актёрствуя, рассказать то, что написал первый, потому что это его язык, язык его мысли. Любой другой актёр, взяв его пьесу, будет говорить уже не своим языком, и, как следствие, будет играть, что в корне изменит суть пьесы. И этим важным чаще всего оказывается искренность и откровенность, которыми так очаровывает Гришковец. А когда пьесы попадают к другому режиссёру, то их судьба становится сразу довольно невзрачной и предсказуемой…Отчасти потому, что они, как правило, оказываются в «Школе современной пьесы». Там их не безуспешно разыгрывают, решают пространственные вопросы, но что самое страшное – пытаются интерпретировать (апогей интерпретационной режиссуры Райхельгауза настал во втором акте спектакля «Дом»). Поэтому становится ясно, что лучший актёр для пьес Гришковца – Гришковец, лучший режиссёр для этого драматурга – Гришковец, то есть Гришковец для Гришковца, это как Чехов для Станиславского или Эфрос для Розова. (Стоит отметить, что основным достижением Гришковца стали его монопьесы и моноспектакли, поэтому в этой статье я умышленно не буду много говорить об остальной его драматургии).

И здесь, конечно, стоит упомянуть о «Титанике». Вас должно удивить, что первый спектакль, о котором я заговорил, как раз не вполне моно и не вполне Гришковца. Дело в том, что рассказчик здесь — Павел Колесников. Но, как я уже говорил, рассказчиком своих историй может стать только их автор, а тот, кто их будет пересказывать, даже с дословной и интонационной точностью, будет исполнителем роли рассказчика. Конечно, бессмысленно говорить, что Колесников плохо исполняет свою роль: он исполняет её хорошо, как нужно, как может её исполнить маркетолог из Волгограда. От его пухлой фигурки в коротеньком двубортном пиджачке невозможно оторвать взгляда, он просто завораживает своей серьёзностью и дилетантизмом. И так он читает текст Гришковца, текст, который родился ещё в 1992 году в той самой «Ложе», текст, который сам автор в прологе называет самодеятельным, так же, как и весь спектакль. И этот невысокий пухлый человек выходит к зрителю и, как городничий объявляет о приезде ревизора, сообщает нам, что «мир гибнет». А он здесь, собственно для того, чтобы найти причины гибели, объяснить их, устранить и всё исправить. Эдакий маленький титан. Поэтому название спектакля ни коим образом не связано ни с трагической гибелью огромного корабля, ни с Кейт Уинслет, ни даже с Леонардо Ди Каприо. Этот спектакль про маленького титана – «Титаника», который пытается понять смысл бесконечного самоистребления и взаимоуничтожения народов, смысл смерти и жизни. Стоит ли говорить, что эти темы, поднятые Гришковцом и сказанные устами Колесникова невозможно воспринимать без громкого смеха. И когда в конце нас спрашивают: «А вы что всё время хихикаете?! Я же страшные вещи рассказываю!», действительно отматываешь спектакль назад, вспоминаешь все истории и дивишься их ужасу. И на несколько секунд  задумываешься, что мир-то – действительно гибнет. Но тут опомнишься, взглянешь на Титаника-Колесникова – и опять смешно.

Таким образом, и текст пьесы, и спектакль превращается в добрую комедию про неведаючтотворящих людей. И причина этому не сам текст, а, конечно, его исполнитель. Я уверен, что в устах Гришковца это всё было бы не менее смешно, но вдобавок пропиталось бы искренне тревожным, сопереживающим смыслом, что не дало бы зрителю отнести этот спектакль целиком к комедии. Он бы не был ни трагедией, ни трагифарсом, ни сентиментальной драмой, ни комедией, ни водевилем: он был бы очередным спектаклем Евгения Гришковца.

Гришковец беспроблемный.

Grishko2Народ любит Гришковца. Народ находит в нём то, в чём часто обманывает «настоящий» театр. Он находит в Гришковце доходчивость, понятность, веселье и доброту. Но это не главное. Главное, что народ видит перед собой человека, обычного человека, в незамысловатой рубашке, в штанах, то из парусины, то из бог знает чего, человека со щетиной на лице, с обычным голосом и с обычными жестами. Зритель видит на сцене себе подобного. И о чём же рассказывает этот обычный человек? Он говорит о тех вещах, которые практически в одинаковой мере знакомы каждому: об отправлении в школу, о поездке на поезде, о берёзках-осинках, о моменте влюблённости, о весёлой пьянке и об утреннем похмелье. Да не перечислить всего, что он рассказывает, но в каждой истории всякий с великим удовольствием узнаёт себя. И этому всякому не стыдно себя узнать, потому что Гришковец говорит о нём без укора, без сарказма, без негатива. Он говорит о нём с любовью. Точнее, он не о нём говорит, он о себе говорит, и тут уж, извините, никак без любви. Но он и ближнего своего любит не меньше, чем себя самого. Да и себя он любит потому, что любит человека вообще. Обычного рядового человека: ребёнка, служаку, бездельника, мерзавца, американца, русского, – кого угодно. И занимается он тем, что пытается этого человека оправдать. И зритель рад, поражён: как это одному простому кемеровскому мужичку удалось рассказать такими обычными словами то, что думает каждый, так ловко описать ситуацию, в которой каждый оказывался, так слова точно подобрать, так утешить и успокоить, что не один я такой. И действительно, в момент спектакля понимаешь, что дородный гражданин в костюме смеётся над тем же, над чем семнадцатилетняя девочка в рваных кедах. А смеётся эта девочка не над чем-то, а над собой, над своей похожестью с этим гражданином, с кемеровским мужичком и с каждым из зала. И всякий зритель ощущает примерно то же самое. И ему это нравится. (Если он, конечно, не позиционирует себя антисоциальным элементом и не пытается всем нутром своим выказать свою оригинальность и непохожесть на других). И за это народ любит Гришковца.

Гришковец проблемный.

А вот критик относится к Гришковцу противоречиво. С одной стороны он понимает, что народ ликует, что спектакли хороши, но полагаться на мнение люда опасно. А вдруг это обыкновенная масскультовая выходка, про которую через пять лет никто и не вспомнит? И тогда критик начинает копать. Но здесь главное не зарываться и чувствовать грань. Ведь критик часто выкапывает совсем не то, что заложил автор, а иногда он находит алмазы там, где автор уж совсем не ожидал. Поэтому сейчас я в силу рода деятельности попытаюсь доказать неправоту тех, кто утверждает, что Гришковец певец обыденности и что за рассказами его нет ничего кроме шарма узнаваемости.

pics.1Начнём с того, что Гришковец говорит о вечной теме – о человеке. Об этом без устали писали все и во все времена. Написал и Гришковец. И рассказывает он не о глубоко страдающем, не о метущемся, не об угнетённом, а об обманутом человеке. И основная соль и интрига в том, что человека этого обманул не кто-то, а он сам. Об этом особо очевидно идёт речь в двух, пожалуй, лучших спектаклях Гришковца: «Как я съел собаку» и «Дредноуты». «Как я съел собаку», на мой взгляд, вообще история обмана. И рассказывает нам её моряк, который обманул беззащитного ребёнка, которым был сам. Сейчас я всё объясню.

Дело в том, что «Как я съел собаку» — это вроде бы рассказ бывшего матроса Гришковца о своей службе. И всё, что он рассказывает не о службе как-то негласно принято считать «лирическим отступлением». Но если приглядеться повнимательнее, то можно обнаружить, что помимо основной «Морфлотской» темы, в спектакле идёт рассказ о детстве этого моряка. И рассказ этот идёт вовсе не параллельно, а постоянно переплетаясь с основным в ключевых точках. Так отправление тёмным зимним утром в школу оказывается совсем похожим на путь призывников до Владивостока, ожидание дня рождения с подарками, длящееся целый год, оказывается схожим с трёхгодовым ожиданием окончания службы. И разочарование в подарке оказывается таким же горьким, как разочарование последнего утра службы, последнего «перессыка», последнего ухода с плаца. Этот мальчик из детства всё время ждал, и всё время надеялся на этого моряка. А моряк обманул мальчика, он не стал его продолжением. И мальчика не стало…матрос его уничтожил. Не зло, не умышленно, незаметно, а как-то само собой, поэтому матрос и не виноват, виноваты время и случай.

Об этом же обмане, но уже второстепенно, говорит Гришковец в «Дредноутах». Только здесь он рассказывает о мальчиках на фотографиях, о мальчиках, которыми мы когда-то были и о мальчиках, которые кем-то стали. И совершенно не важно, кем стали эти мальчики, важно то, что они были лучше тех, кем стали, и оказались преданными. И Гришковцу перед тем, кто изображён на его детской фотографии всегда стыдно, и этим стыдом пропитано множество его рассказов и интонаций, жестов и взглядов. Так в «Планете» ему стыдно перед своими неоправданными надеждами, перед влюблённостью, в «Одновременно» — перед обманутыми ожиданиями. Гришковец не пытается говорить о великих добродетелях, о душевных терзаниях уровня Достоевского, он не претендует на возвышенные чувства и формы. Он затрагивает те струны в душе человека, которые отвечают за какие-то более мелкие и частные чувства, но своими рассказами он пытается привести эти струны в благоприятное состояние, настроить их, что, в конце концов, может сделать нас хоть немного лучше. А это уже немало.

Ну, как бы композиция.

Теперь, я полагаю, настало время деконструировать спектакль Гришковца и попытаться разглядеть его составляющие. И здесь нас ждёт веселье…

Ну, во-первых, окажется, что в этом «как бы спектакле» существуют все элементы, которые всегда присутствуют, например, в Малом театре, в Большом театре…в любом театре. Там есть сценография, свет и звук. Потом там есть актёр, есть метафоры (особо яркие в «Дредноутах»), атмосфера и зритель.

А как работает, скажем, свет. А свет работает очень просто: он то горит, то гаснет, то светит жёлтым, то красным. Сказать, что свет несёт какую-то смысловую нагрузку нельзя, он здесь для того, чтобы подчеркнуть состояние рассказчика, и атмосферу описываемого. Сценография нацелена на то же. Да и какая здесь сценография: стул, чтоб сидеть, пол, чтоб стоять и ещё несколько элементов (ведро, тазик с корабликами, стол с бутылкой), которые если уж присутствуют, то обязательно выстрелят, и обязательно функционально.

И что можно сказать о работе актёра, играющего драму Гришковца в таком пространстве? Актёр здесь главный, он главнее всех: и драматурга, и режиссёра и сценографа. Тем более, что он сам этим всем и является. Гришковец-актёр изначально обрёк себя на исповедальную честность, не требующую никаких визуальных и звуковых эффектов, в силу своей самодостаточности. И именно это сделало конструкцию спектакля той, которой её видим мы. А мы видим на сцене рассказчика, повествующего либо о своей жизни, либо о жизни кого-то другого. И этот рассказчик иногда нам напоминает, что спектакль этот не совсем-то настоящий, что это только так называется, а на самом деле это всё просто так, беседа. Особо увлекательно это напоминание в спектакле «Дредноуты», где вдруг начинает звучать музыка, гаснет свет и настороженный Гришковец говорит публике: «Вы слышите, зазвучала тревожная музыка? Это означает, что мы как бы подошли к теме. Если бы у меня были выразительные средства, то я бы их сейчас все применил…но у меня только дым, поэтому я дыму подпущу (подпускает дыму)… Но если бы у нас тут был настоящий спектакль, то сейчас на сцену вышли бы такие персонажи в форме, приняли бы какие-то значительные позы, у них бы начался диалог какой-то, знаете, ну… спектакль бы начался!…. А здесь сейчас ничего не начнётся, продолжится то, что было…». И в этом отрицании себя как «театра» и заложена большая часть театральности Гришковца. Даже то, что он каждый раз делает пролог и маленький эпилог указывает на это. Он постоянно хочет сказать, что у него не спектакль и при этом постоянно устраивает в своём спектакле спектакли. Он вольно или невольно тяготеет к очень условной театральности с этими своими показами, как кто двигается, как о чём он мечтает (например, играть бас в своей любимой песне, при этом сниматься в фильме в роли моряка, убитого в первом дубле и т.д.), он показывает эпизоды из своей жизни, показывает их с удовольствием, то в рапиде, то просто так (как было, например, в «Собаке», в эпизоде о самом коротком бое с японским лётчиком). И во всех этих сценках и отступлениях нет ни чудес актёрской техники, ни профессионализма, но есть эта абсолютная искренность и театральность. Да и к тому же обыкновенная хитрость: ведь трудно без перебоя слушать одного картавого мужчину на протяжении двух часов, а все показы как-то отвлекают от общего рассказа, дают возможность расслабиться и посмеяться над очень честной и очень нелепой пластикой полюбившегося рассказчика.

«А где бабуля?» — «Я за неё!»

Как известно, в любом произведении должен быть герой. Хотя бы какой-нибудь. А кто герой в спектакле Гришковца по пьесе Гришковца с актёром Гришковцом? Правильно, Гришковец (спектакль «Дредноуты» является исключением и о нем чуть позже). Но тут рождается другой вопрос: «А герой ли он или просто так?». Моё мнение заключается в том, что Гришковцу удалось в нужное время создать нужный образ, который можно смело назвать, например, «я любимый». И поставив в центр творчества это «я», Гришковец изобрёл новую театральную форму: не разговор человека о беде случившейся двести лет назад с дочерью богатой купчихи, и находящего в этой истории схожие с собой ситуации, а разговор о самом себе, самоанализ, который почему-то оказался так интересен публике. И ему нравится это рассказывать, нравится искать колоссально точные словосочетания, а нам нравится слушать его, такого похожего и близкого. А разве нельзя назвать героем того, кого полюбила самая разнослойная масса людей, собравшихся в одном зале? И в этом герое – весь Гришковец.

Grishko1

При этом надо учесть, что герой в каждом спектакле у Гришковца разный. И разница эта в том, что он говорит не о себе любимом в общем, а о себе очень конкретно. Сейчас я всё объясню. Дело в том, что каждый спектакль рассказывает нам о Гришковце сквозь какое-то одно доминирующее чувство, и поэтому каждый спектакль показывает нам немного нового и другого Гришковца.  В «Как я съел собаку» мы видим эдакого незатейливого матроса, говорящего абсолютно так же, как и мужчина в прологе, который обладает той же физиологией, что тот мужчина и вообще они — один человек. Но мужчина в прологе – это живой Гришковец, про которого мы ничего не знаем, а мужчина в спектакле – это уже достаточно конкретный моряк, которого уже не стало, который жил только три года и при этом в корне изменил жизнь мужчины из пролога. И мы узнаём Гришковца сквозь линзу его стыда перед собой в детстве, перед своей мамой, которая слала ему посылки, когда его уже не было, а был вместо него матрос, узнаём о раздавленных бабочках, о каких-то поступках, про которые «мне не приятно вспоминать, а вам не приятно слушать»…и ведь очень смешно, искренне смешно, по-доброму.

А в «Одновременно» мы видим Гришковца разочарованного в ожиданиях. И там ему тоже немного стыдно за обман этих самых ожиданий. Он неудовлетворён невозможностью создать те условия, при которых событие должно вызвать ожидаемый эффект. И он искренне переживает за этот обман надежд…и ведь опять очень смешно.

А в «Планете» он говорит о любви, разделённой и неразделённой, счастливой и несчастной, короткой и бесконечной, и мы видим уже лирического героя, мечтающего о полётах во сне и наяву, с явно романтическими замашками (даже название говорит о чём-то очень абстрактном и романтичном – «планета»). И он так же переживает, объясняет переживания, утешает себя и жалеет… и снова смешно, потому что знакомо.

Но сейчас стоит немного сказать о герое «Дредноутов». Дело в том, что это не совсем привычный для Гришковца спектакль. И даже тот, кто говорит, что наш герой только рассказывает о себе и веселит публику, поймёт, что в этом спектакле есть мысль и боль, которых он, должно быть, не мог доискаться в других. И этот лукавый подзаголовок «спектакль для женщин» или «спектакль, который не получился» сразу настораживает: как это о военных кораблях – и для женщин, как это не получился, а идёт? Конечно, нам потом объясняют в чём дело, рассказывают, что женщина никогда не откроет книгу о кораблях и никогда поэтому не узнает о героизме мужчин, и что спектакль, в общем-то, для того, чтоб рассказать женщинам про этих самых героев. Но Гришковца волнует несколько другой вопрос: ради чего моряки гибли на Фолклендских островах, ради чего шестнадцати летний Джон Корнуэл крутил колёсико пушки, понимая, что она не выстрелит, ради чего открывали кингстоны корабли, на которых было несколько сотен офицеров и матросов, ради чего они не спускали флаг. И он не находит точного ответа, потому что не находит того смысла ради которого можно отдать жизнь. И основной конфликт в том, что для этих моряков-то смысл был, и был он во флаге, в этих переплетенных нитках, и умирали они ради него с песнями и с ощущением счастья. Они воевали по-настоящему, служили по-настоящему и жили по-настоящему, потому что у них был этот флаг и возможность так умереть. «А у меня какие возможности?» — отчаянно спрашивает зрителя Гришковец. И это уже не очень смешно. Потому что зритель привык к доброму Гришковцу-гуманисту, рассказывающему душевные повседневные истории, а здесь он начинает говорить даже не столько о бессмысленности жизни, сколько о более жутком – о бессмысленности смерти. Той смерти, которой умирает любой, не имеющий этого самого флага. Но в тот же миг он даёт и себе и зрителю надежду, что «мы тоже, в принципе, можем, если у нас будет такая возможность» так умереть, так сказать, так посмотреть. И этот спектакль для женщин исключительно по тому, что он про настоящих мужчин, про героев, которыми и мы вдруг можем стать. А мы пока просто так. И если встать во время спектакля, спросить Гришковца: «А герой-то где?», то он, наверное, ответит: «Я за него…»

Ну и что?

Таким образом,  Гришковец в своих «Дредноутах» не замахнулся на вечные темы предательства и убийства, любви и разочарования и т.д. Он просто рассказал о таких немаловажных вещах, как героизм, про который мы начинаем забывать, про дружбу и братство.

Вообще, для представителя современного искусства Гришковец достаточно консервативен. Он никогда не говорит о тёмных закоулках грязной человеческой души, об искаверканом сознании современного человека и общества. Он иногда говорит о том, о чём задумывается каждый, но никогда этого не произносит, боясь сморозить какую-то пошлость. Иногда рассказывает о каких-то очень понятных чувствах, которые тоже многие испытали, и так же считали пошлостью о них сказать. А Гришковец говорит. И совсем не пошло. Может быть, местами слишком просто и сентиментально, но зато от души и без патетики и пафоса. Это же так естественно, когда простой человек говорит простые вещи.

Но здесь не стоит принижать вклад Гришковца в театр, потому что он создал новый, без малого импровизационный театр. Конечно, со мной легко спорить, показывая на пьесу и говоря: «Тут все ходы записаны!». Но ведь всё в этой пьесе указывает на импровизированность происходящего, взять, к примеру, начальную ремарку к пьесе «Как я съел собаку»: «Текст  можно дополнять  собственными  историями  и  наблюдениями.  Те моменты,  которые  особенно  не  нравятся,  можно   опускать.  Эту   историю желательно рассказывать не меньше часа, но и не более полутора часов». Исполнитель обречён на импровизацию. Да и сам Гришковец постоянно говорит текст, только напоминающий пьесу, но не соответствующий ей целиком. Он создал театр свободного рассказа, не боясь для эксперимента вставить в центр себя. А это должно быть очень страшно: придумать «театр», вспомнить истории собственной жизни, собрать пятнадцать человек в буфете театра Советской Армии и рассказать им всё это. А ведь именно так состоялась премьера спектакля «Как я съел собаку», который вошёл в историю, конечно, не как революционный или там реформационный, но уж наверняка как новаторский. И даже если этот театр сейчас исчерпал себя, то он доказал, что театральная сцена открыта для всего действительно нового, даже для совершенно обыкновенного человека, с универсальными проблемами и взглядами, с открытой душой, добрыми глазами и простым но честным замыслом. Я бы побоялся это доказать, да и не смог бы. А Гришковец смог. Давайте ему поаплодируем.

Максим Чуклинов

comments powered by HyperComments
Victor
2011-03-08 15:15:15
Я бы назвал Гришковца талантливым рассказчиком, обладающим вкусом и отличным продюсером. Был на его спектаклях не раз. Хорошие тексты. Хороший рассказ. На один из спектаклей мы ходили с Наташей Пивоваровой, она очень сильно хохотала, видимо, что бы поддержать артиста, но когда вышла сказала, что слабовато.
irina
2011-03-10 02:25:34
Никогда не понимала всеобщего восхищения Гришковцом. Его универсальность мне кажется дилетантизомом, чем-то притянутым за уши, чем-то таким, что находится между культурными стилевыми пластами: тем, который предназначен для домохозяек, увлекающихся передачами типа "Суд идет" и сериалами плохого качества; и искусством, которое имеет право так называться. Попытка всем угодить ни к чему не приводит. Читать его книжки скучно. Смотреть - не противно, но никакого психологического наслаждения, равно как и отвращения не испытываешь...
Ника
2011-03-10 02:36:03
Полностью согласна с тем, что написала выше Ирина.
Dves
2011-05-24 22:48:15
То, что делает Гришковец - исскусство для избранных, не всего понимают, не всем оно нравится. У него действительно хорошие тексты, и литературно, и по смысловому наполнению.