29 марта Никитинский театр показал спектакль «Осенняя соната» в рамках московских гастролей. Режиссёр Андрей Гончаров, художник Константин Соловьёв.
«Осеннюю сонату» Ингмара Бергмана я в первый раз посмотрела ещё в подростковом возрасте, потом всё откладывала пересмотр — уж больно тревожно-истерическое это кино. Но вот Воронежский Никитинский театр привез свою совсем недавнюю премьеру Гончарова по этому киносценарию (состоялась в декабре 2025) — и я всё-таки, готовясь к нему, пересмотрела Бергмана.
Впрочем, конкурировать с ним — заведомо проигрышное занятие, поэтому во время спектакля я честно старалась не сравнивать. У Гончарова тот же сюжет получился с другими акцентами — здесь намного больше символической метафорики. Некоторые образы — как будто визуализация всем понятных словесных выражений.
Например, в начале спектакля перед приездом матери, Шарлотты (Наталья Шевченко), с авансцены убирают камень — после ее отъезда его возвращают обратно: явно Гончаров отталкивался от выражения «камень преткновения». Мать с дочерью пытались выяснить отношения, но цепочка взаимных обвинений к пониманию не привела — до этой встречи они 7 лет не виделись, впереди, видимо, ещё столько же.
Мать с дочкой — противоположны. Шарлотта — сильная элегантная женщина, которая держит спину, даже если ей очень больно внутри. Не без доли цинизма — во всяком случае, так это выглядит, когда она как будто с барской руки отдает дочке все свои кольца, прямо в моменте снимая их с рук. Дочка, Эва (Марина Демьяненко), — интеллигентная девушка, отрешенно сидящая за печатной машинкой в начале, ходящая постоянно в растянутом кардигане.
Ещё два героя — муж Эвы (Александр Габура) и её сестра, Хелен (Мария Соловей). Образ мужа тоже визуально метафоричен — он появляется с нелепым скворечником на голове. Он в домике, что называется. Эва — больная сестра: у Бергмана ее болезнь была изображена так физиологично, что иногда хочется в ужасе отвернуть голову от экрана — Гончаров сгладил это. Здесь она говорит едва ли понятно, но передвигается сама. Почему она выглядит как эксцентричная дама на трассе (желтые колготки, кожаный корсет), я не поняла.
В начале мы видим прекрасный пейзаж — фьорд, горы. Но после первой же сцены занавес (нарочито примитивный — как простая занавеска) с ним отодвигают, и мы видим дом, чем-то похожий на склеп: в одной сцене из стены буквально как будто выдвигается гробница, когда Эва вспоминает своего умершего сына.
Но и без этого образа в атмосфере здесь витает страх и боль. Шарлотта — пианистка. Только вот (в отличии от фильма) никакого инструмента на сцене нет: она делает вид, что играет — то по картону (до этого яростно-отчаянно его разрывая — только в музыке с нее спадает маска спокойствия), то по столу, то по ступеням крыльца. Музыка здесь, скорее, тоже метафора: для нее — это выплеск внутренней боли, «Мне страшно — я должна играть». И даже неважно что: дочка показывает ей, как она играет Шопена, а она ей в ответ про Бетховена — неважно даже, какую музыку играть (она так и говорит), важно, что это способ выразить боль.
Лейтмотив спектакля — «Лунная соната» Бетховена. Хотя иногда в это сумрачное пространство врезаются и попсовые шлягеры — например, песня «Ева» (даже имя совпало): «Ева, я любила тебя // Зачем остановила меня?». В этом есть, конечно, доля стеба, но он только больше подчеркивает общий уровень отчаяния и боли. Когда смех переходит в истерику. Как и от несколько раз повторяемого тоста (муж его произносит раз пять — сначала становится смешно, а потом уже не очень): «Жить тебе у нас хорошо и долго». Как-то в этом склепе хорошо вряд ли можно, а долго не хочется…
Текст: Нина Цукерман
Фото театра