2 апреля в Театре Шалом состоялся пресс-показ спектакля Яны Туминой «Лир». Жанр заявлен как «трагическая буффонада». Художник спектакля Нил Бахуров.
Когда увидела, что Яна Тумина на роль Лира позвала Олега Липовецкого, худрука театра, была уверена, что это кастинг со смыслом — что она пойдет в сторону рефлексии про природу театра. Собственно, начало именно это и обещало. Сначала на белом полотне-заднике появилось видео гримирующегося Соломона Михоэлса (он играл Лира в 1935 г.). А после этого вышел Олег Липовецкий с рассуждением, правильно ли он выбрал миссию, а не семью. Этот его монолог может восприниматься двояко, эта осознанная двусмысленность: то ли Лир размышляет о власти и своих дочерях, то ли сам актёр и режиссёр рассуждает о попытках делать свободный театр, со всеми вытекающими отсюда рисками. Позже прозвучит фраза «Образ всегда живет рядом со мной. На сцене всегда существует как будто два человека».
Первая сцена Шекспира — на сцене буквально два Лира: Липовецкий, сидя скромно в углу, произносит его текст про разделение королевства, а по центру сцены ростовая кукла «играет» происходящее (как-то невольно вспоминается спектакль Дмитрия Крымова «Двое» — как раз про Михоэлса и Чаплина). Отсюда могла бы выйти и история про театр, и идея про правителя-куклу, которым движут уже все окружающие. Но сразу после этого Липовецкий надевает на себя весьма условный плащ и начинает-таки играть Лира сам — этот образ так и остался без развития.
Впрочем, и далее в спектакле шекспировский текст периодически перемежается театральными комментариями. Иногда происходящее на сцене «ставится на паузу» рассуждениями по аудио из теории театра. Иногда шекспировские фразы вызывают околотеатральные шуточки: например, на реплику Кента (Антон Ксенев) «мое ремесло простое — быть, а не казаться» якобы из-за кулис слышится «как у Станиславского».
Закулисная ремесленная рутина здесь вынесена наружу: Липовецкий может прервать ход пьесы и вдруг сказать «стоп, в этой сцене не будет текста». То есть он из Лира превращается в режиссера, но Яна Тумина не довела эту тему до чего-то цельного — поэтому с каждой сценой такие «вставки» казались все менее и менее уместными. Собственно, их и становилось меньше, а Шекспира больше — и это вообще не плюс, потому что у меня было ощущение, что желание сыграть весь шекспировский текст сильно подпортило спектакль. В какой-то момент у меня было ощущение, что главная идея ускользает, а остается решение (даже часто удачное) каждой отдельной сцены.
В финале Яна Тумина как будто опять вспомнила про тему театра — после смерти Лира и Корделии (Элизабет Дамскер) на сцене вдруг появляется небольшой макет декораций, который они красиво высвечивают фонариками, а Лир снова разговаривает с Корделией, как будто они все ещё живы, как будто ещё есть шанс на другой исход. Он как будто утешает ее. Только вот предыдущие часа полтора про театр почти не говорили, поэтому этот финал выглядит, с одной стороны, выразительным образом, с другой, — не очень уместным.
При этом спектакль очень красиво визуально оформлен: декорации почти нет (белое полотно сзади, на которое высвечиваются еле видимые проекции: то барельефы странных лиц, воспринимаемые в параллель с куклой условного Михоэлса, то намёк на ковры шатра, то старинные письмена), но Тумина придумала много выразительных (можно сказать, поэтичных образов). В такие моменты эмоция передаётся без всяких слов: например, Том (Николай Балобан) дает слепому отцу (Дмитрий Уросов) послушать раковину — вот и шум моря. Или смерть, обозначаемая красными очень по-театральному длинными рукавами-полотнами.
Но что самое важное — даже не образы по отдельности, а чувство объемности пространства, ею созданного. Она использует его целиком: и сцену, и балконы, опоясывающие сцену сверху. Действие иногда происходит параллельно и там, и там. Актеры могут говорить через пространство — и это создает объем. Вместе со светом, который часто лучами соединяет разные части этого пространства. И вместе с тщательно прописанной партитурой звуков. Помимо музыкальных лейтмотивов (музыкант сидит с края сцены, за решёткой — выразительная визуальная деталь) в спектакле постоянно есть нервные шумы, шорохи (гипертрофирующие каждое движение актеров — кто-то идет по сцене, мы слышим, немного, как в кино, звук шагов).
Пространство получилось очень объемным и дышащим — сделать это мог только очень талантливый человек. И тем более обидно, что все эти усилия размыли главную идею и смысл разговора.
Текст: Нина Цукерман
Фото пресс-службы театра