В Театре на Садовой 15 марта вышел спектакль «Трамвай „Желание“». Это не восстановление прежней постановки, а самостоятельное режиссёрское высказывание Екатерины Половцевой, определённое ею как «сомнамбулический романс». Именно сомнамбулическое марево становится главным состоянием спектакля: оно окутывает Бланш, отгораживая её от грубой и агрессивной реальности.
Сценическое пространство предельно разрежено. По бокам сцены художник-постановщик Эмиль Капелюш выстраивает поворотные зеркально-красные прямоугольные колонны, под потолком подвешены вытянутые осколки зеркал. Зеркала здесь — не просто элемент декора, а полноправные участники действия. Мир персонажей существует как система отражений и проекций, где границы между реальностью и воображением постоянно размываются. Потускневшая поверхность зеркал словно хранит следы времени, медленно разъедающего память.
Спектакль открывается пластической композицией: сплетение мужского и женского тел вращается, будто единая скульптура. Постепенно фигуры распадаются, и перед зрителем возникают Бланш (Алёна Бабенко) и Алан (Игорь Клинский). Уже в этой сцене задаётся одна из главных тем постановки — разрушительная сила страсти. Бланш появляется как фигура растерянная, но упорно удерживающая остатки аристократической выправки. Её путь обозначен буквально: голос сообщает, что необходимо сесть на трамвай «Желание», выйти на остановке «Кладбище», сделать пересадку — и тогда откроется конечная точка маршрута, «Елисейские поля». Эта топография становится метафорой всей судьбы героини.
Бланш — обнищавшая аристократка, выросшая в роскошном доме с белыми колоннами и привыкшая к размеренной жизни старого южного поместья. Теперь она оказывается в мире грубой силы и повседневной борьбы за выживание. Однако ни смерть родственников, один за другим уходящих в могилу, ни утрата родового дома не оказываются для неё решающими ударами. Подлинной точкой слома становится гибель юного мужа.
Алан в спектакле существует как навязчивый призрак памяти. Вечно молодой, он вновь и вновь возвращается к Бланш: танцует с ней, читает стихи, растворяется в пространстве сцены. Его трагедия и трагедия их брака заключается в том, что он оставил её задолго до выстрела, в тот момент, когда открылся его запретный роман. Крушение первой любви оставило в душе Бланш пустоту, которую она безуспешно пытается заполнить случайными связями, иллюзиями, фантазиями.
Половцева последовательно выстраивает вокруг героини пространство театральной иллюзии. Бланш словно существует внутри собственного кино. Её прошлое сияет, как детская диадема: ослепительное, почти сказочное и при этом фальшивое. Она считает по-французски, нервно поправляет платье, делает глоток виски и переступает порог дома своей сестры Стеллы (Евгения Игумнова), потому что идти ей больше некуда.
Этот дом — полная противоположность утраченного мира. Здесь царят грубость, физическая сила и почти животная чувственность. Стелла, отказавшаяся от прежних привычек и языка своего прошлого, сумела приспособиться к новой жизни. Однако, несмотря на внешнюю устойчивость, она также живёт внутри системы самообмана. Её нежность к сестре, единственное, что напоминает о прежней жизни. «Звёздочка», так называет её Бланш, и в этом обращении слышится эхо ушедшего мира.
В режиссёрской трактовке центр тяжести смещён к судьбам двух сестёр. Мужские персонажи существуют скорее как силы давления, чем как самостоятельные психологические фигуры. Стенли (Антон Падерин) предстает грубым и демонстративно агрессивным. Его мир — это покер, алкоголь, вспышки насилия. Однако спектакль даёт понять: за этой агрессией скрывается травма. В одном из эпизодов вскользь звучит намёк на войну, границу, после которой прежний Стенли исчез. Свои внутренние разрушения он маскирует гипертрофированной мужественностью, грубостью и демонстративной телесностью. В какой-то момент сцена буквально взрывается хриплым исполнением песни группы «Ноль» — «Ехали по улице трамваи». Этот эпизод превращается в нервный разряд всей накопленной агрессии и боли.
Но спектакль не ограничивается прямолинейным конфликтом. В определённый момент Стенли неожиданно становится зеркальным отражением Бланш. Насилие вдруг оборачивается поцелуем и возникает ощущение, что реальность снова растворяется в субъективном восприятии героини. Возможно, именно так её сознание защищает себя от окончательного распада.
Другой мужской персонаж — Митч (Алексей Галишников) выделяется среди окружающих мягкостью и нерешительностью. Он кажется единственным человеком, способным на сочувствие. Бланш втягивает его в созданную ею иллюзию: здесь она кокетлива, трогательно застенчива, готова к браку, точнее, к бегству из дома сестры. Но иллюзия неизбежно рушится. Когда правда становится известной, Митч утрачивает свою мягкость и превращается в ещё одну разрушенную фигуру.
Екатерина Половцева настойчиво возвращает зрителя к мысли о том, что Бланш становится жертвой коллективного мужского давления. Несколько раз на сцене возникает образ толпы, буквально сжимающей героиню. Эту мысль проговаривает и Стелла, утверждая, что мужчины растлили Бланш и втоптали её в грязь.
При этом ткань спектакля строится на резком контрасте. Грубая, плотоядная реальность соседствует с почти невесомой пластикой воспоминаний. Эти сцены словно обволакивают Бланш, пытаясь защитить её от происходящего. До последнего момента героиня сопротивляется распаду. Она продолжает тщательно одеваться, кокетничать, вставлять французские слова, словно поддерживая иллюзию прежнего мира. Но этот мир уже невозможно восстановить: зеркала давят, отражения множатся, а разбитая жизнь не складывается вновь.
Финал решён подчеркнуто буднично. Сцену отправки Бланш в психиатрическую клинику зритель видит не напрямую, а через рассказ Стеллы. Та спокойно вспоминает, как сестру увозили в лечебницу, одновременно укачивая новорождённого ребёнка. Рядом Стенли наводит порядок и машинально целует жену в плечо. Вихрь, которым стала Бланш, пронёсся через их жизнь и исчез. Повседневность возвращается на своё место. В этом финале Половцева окончательно снимает покров сомнамбулической поэтики. Реальность оказывается сильнее иллюзии. А мечты приводят Бланш к единственно возможному покою — покою среди безумия.
Текст: Наталья Яковлева
Фото: Александр Коптяев