— Почему я должна умереть?
— Это самое важное твое желание.
Всё-таки у Бориса Павловича с прозой Аллой Горбуновой получается идеальный мэтч. Собственно, я познакомилась с ее текстами после его питерского спектакля «Конец света, моя любовь» в Театре ненормативной пластики. Теперь он в Никитинском театре (Воронеж) поставил ее недавнюю повесть «Ваша жестянка сломалась» (премьера состоялась 14 марта).
Тексты Горбуновой — это какой-то очень особый мир, где сочетается потустороннее, фольклорное, нездешнее и почти экзистенциальный ужас перед всем этим. Ужас, через который может наступить принятие. Пересказывать Горбунову — занятие заведомо бессмысленное: в её произведениях все строится не на сюжете, а на фантасмагорических образах, ассоциациях, неоднозначностях, распутывая которые ты в какой-то степени как в зеркало смотришь в свои страхи.
Жестянка — она же Елена — некая сверхмашина, в которую не просто заложена вся информация об этом мире, но после общения с ней каждому открываются какие-то новые смыслы, сильно меняющие его жизнь. Первое действие условно посвящено Алине — именно ей, собственно, эта машина и сказала фразу, с которой я начала. После нескольких бесед машина, ещё и наделенная властью решать, кому можно делать эвтаназию, решает, что Алина больше всего на свете хочет умереть, что больше в жизни она уже ничего не сделает. Все происходящее на сцене — это как будто переход из этого мира в тот. «А я иду в то междумирье», говорит она. Здесь сплетаются и мысли о смерти, и внезапно вспомнившиеся эпизоды из детства (причем и те, которые никто не в состоянии помнить — про младенчество и пеленки).
Это какой-то морок, в котором всё искажает свой изначальный смысл — песня про крылатые качели звучит тут чуть ли не хоралом, и появляется ассоциация с отпеванием. Звуки крайне важны в этом спектакле — шумы, ритмы, музыкальные фрагменты (с явной фольклорной стилизацией: то звучит ритм частушки, то причитания) задают полифоническое звучание, создавая ту самую фантасмагорическую потустороннюю атмосферу. Собственно, кто все это говорит, — большой вопрос: реплики Алины Борис Павлович разделил между всеми актерами. Разные голоса тоже встраиваются в эту полифонию. То ли ей всё видится, то ли это её диалог с самой собой в своей голове. То ли бред, то ли предсмертный сон.
Второе действие, казалось бы, начинается контрастно: это один за другим идущие монологи людей, поговоривших с этой сверхмашиной. Каждому она даже не то, чтобы открыла истину, но привнесла своими словами смысл в жизнь этого человека. Это может быть, казалось бы, совсем что-то мелкое в масштабах разговорах о смысле жизни, но дающее ощущение счастья конкретно ему — например, одна женщина после встречи с Еленой приобрела сверхспособность очень быстро учить языки. Кому-то Елена дала успокоение — например, мы слышим монолог Ларса фон Триера (начинается он с обращения в зал, кто какие его фильмы смотрел), что после общения с Еленой он хочет снимать кино не про зло и насилие, а про любовь и добро (идея снять фильм про белую овечку звучит иронично, но очень мило). На пользу ли искусству такая идея — вопрос, но он чувствует себя спокойно и счастливо.
Это череда монологов, которая постепенно сливается в единый хор. Некоторые актеры начинают произносить свои слова прямо из зала — казалось бы, простой прием, но он помогает объединиться со зрителем, чтобы и он почувствовал себя частью этого почти что молитвенного разговора. Но к Елене могут обратиться далеко не только безобидные люди. Тут есть, например, и монолог вдовы Каддафи (и он вызывает сочувствие, когда она рассказывает, как её сестра погибла от взрыва бомбы): она обрела уверенность, что рано или поздно сможет вернуться в свою страну. И, наконец, звучит монолог откровенного зла — бывшего нациста, которому Елена помогла избавиться от внутренней агрессии и злости. Только вот ни в чем этот персонаж не раскаялся — он начинает монолог с уверенного заявления, что в те времена так было надо.
И в этот момент становится понятно, что Елена — не некое прекрасное светлое начало, сеющее везде гармонию. Она, как зеркало, отражает то, что человек хочет увидеть, то, чему ему не хватает. Кому-то для гармонии не хватает знания языков, а кому-то менее безобидных вещей — для кого-то смысл не в белых овечках (как у Триера), а как раз в насилии и войне. «Ее <Елену> создал ты» — у каждого она своя. Общее одно — это нечто, дающее силы жить. Только вот на Алине (возвращаясь к первому действию) жестянка сломалась — для нее не нашлось причины продолжать жить.
Про смерть в этом спектакле говорится с ощущением светлого принятия (да и мягкой иронии тоже достаточно — это совершенно не тягостно-мрачный тон разговора): одним из последних прозвучал монолог матери-дельфина, потерявшей своего детеныша. «Смерть – это только синяк на пятке, маленькая детская ранка на плавнике. Она скоро пройдёт».
Текст: Нина Цукерман
Фото: Андрей Парфенов