17 февраля в Пространстве Внутри состоялась премьера «Тупейный художник». Режиссёр Кама Гинкас, художник — Паша Добринский, в главной роли — Ольга Остроумова.
Позвать в Пространство Внутри Каму Гинкаса — это был неочевидный продюсерский приём, настолько все привыкли ассоциировать эту площадку с более молодым и экспериментальным театром. Но, судя по реакции зала, ход оказался удачным — да и я по себе поняла, что, наверное, такого театра сейчас даже не хватает. Правда, писать про него очень сложно, потому что здесь все строится не на идеях и концепциях, а на мельчайших деталях в интонациях, на паузах, из которых строится какой-то очень специальный воздух и дыхание — и передать его словами сложно.
В центре сюжета — известный рассказ Николая Лескова про жестокость помещика, чье самодурство разрушает жизни его крепостных. Гинкас не стал ни осовременивать эту историю, ни выстраивать на сцене условный 19 век. Чуть ли не главным символом, передающим атмосферу этого мира, стали телогрейки — в них одеты все герои. Это символ насилия, подчинения, жестокой реальности, актуальной, к сожалению, для России во все времена.
Ольга Остроумова вспоминает, что с ней произошло когда-то давно — рассказ Лескова снабжен подзаголовком «рассказ на могиле». При минимуме внешних средств она показывает, как хорошая и профессиональная актриса может за секунду сыграть переход от молодой девушки до пожилой женщины, пережившей много страшного в жизни. Вначале у нее горят глаза — вся жизнь впереди, она встретила свою первую любовь (тупейный художник — это парикмахер — почти как настоящий художник, он азартен, в чем-то наивен, вдохновлен до такой степени, что аж подпрыгивает со своей кистью в руках). Она наивна и очень энергична. Чувство влюбленности на сцене может рождаться из самых, казалось бы, пустяковых мелочей: для его выражения и слова не нужны — а пудра, летящая от лица актрисы, готовящейся к спектаклю, к ее возлюбленному дает ощущение легкости и влюбленности.
А в конце она — женщина, пережившая горе (смерть возлюбленного), и на лице её не осталось уже той живой мимики, в голосе нет наивной восторженности. А есть отчаянное смирение (музыкально усиливаемое звучащим тихим фоном фольклорным напевом). Ее внутренняя смерть случается сценически в одну секунду, формально ещё до страшной развязки рассказа: возлюбленный готовит ее к спектаклю, и та самая пудра, раньше бывшая символом легкости и влюбленности, здесь становится символом смерти. Она как труп сидит на авансцене — лицо белое, на щеках искусственные, как у куклы, красные пятна. Это уже то ли театральная маска, то ли маска мертвеца. Она сидит недвижима, а парикмахер ее облачает в сценический костюм.
Кама Гинкас использует минимум визуальных образов. И многие из них очень условны. Например, помещик и его брат «помечены», казалось бы, нелепыми кусочками цветного скотча на лице — но вот тебе и безобразность их лиц («всё лицо в буграх заросло», сказано у Лескова — что скотч и обозначает), и символ грубости, неотесанности. Условность этого пространства ещё и дает возможность совмещать авторский текст со словами самих персонажей — актеры их произносят подряд, переходя за секунду с первого лица на третье, что дает ощущение легкости, в какой-то степени ироничности и, что самое важное, подчеркивает, что все, что происходит — это воспоминание о случившемся.
Получился символ русского мира: с одной стороны, — маскулинность, грубость, насилие, подчинение силе (как я уже сказала, телогрейки — важный образ для этого ощущения), с другой, — народное причитание «баю бай, помирай поскорей» и поминальные стопки с водкой (в самом финале — ими заставляют всю сцену: в каких-то стаканах свечки, на каких-то лежат куски черного хлеба).
Текст: Нина Цукерман
Фото: Ира Полярная, Елена Лапина, Владимир Кашицин