Нам посчастливилось взять интервью у Анны Музыченко — актрисы, режиссёра и, конечно, яркой участницы группы The Hatters. Мы говорили о её авторском спектакле «Фонарь Скамейка Урна», премьера которого состоялась осенью 2025 года в Санкт-Петербурге (следующий показ состоится 25 января). Это не классическая постановка, а современное авторское живое театральное эстрадное шоу — смесь юморески, абсурда и лёгкой клоунады. Здесь нет привычной драматургии: вместо неё — быстрые, остроумные скетчи и экспериментальная подача. Если вам близок современный авангардный разножанровый театр — вы точно попадёте в настроение этого спектакля.
В интервью Анна рассказала о зарождении идеи спектакля, работе с командой, создании костюмов, сценографии и музыки, а также о том, как ей удаётся совмещать театральную жизнь и выступления с The Hatters. Разговор получился живым и тёплым — с юмором, воспоминаниями и откровениями о театральной жизни.
— Анна, спасибо, что нашли время для беседы. Для меня это особенный момент — я давно слежу за вашим творчеством.
— Спасибо большое.
— Я увидела в ваших соцсетях информацию о предпремьерном показе. Что это, зачем он нужен и чем отличается от премьерного?
— Да, всё верно. Перед премьерой у нас был закрытый предпремьерный показ — такой формат мы делаем, чтобы окончательно понять, что движемся в правильном направлении. Обычно он проходит не по билетам, а по приглашениям, «для своих». Это важно ещё и с точки зрения промо: мы снимаем контент — фотографии, видео, бэкстейдж. Зрителя нужно заинтересовать, заинтриговать, пригласить. Без рекламы сейчас никуда. Первый закрытый показ прошёл в конце августа, а уже в сентябре состоялась официальная премьера. Вообще спектакль считается премьерным, пока не обкатается раз двадцать. Разница между первым спектаклем и, условно, пятнадцатым — колоссальная. Интересно прийти на спектакль через год-полтора и посмотреть, как он изменился, потому что все время он продолжает дорабатываться и нарабатываться.
— Анна, расскажите, как вообще зародилась идея спектакля? Это было что-то внезапное или она складывалась со временем?
— На самом деле она складывалась постепенно. Мысли и работа вокруг образа скамейки появились у меня ещё раньше, до самого спектакля. Например, мы сотрудничали с сетью пекарен «Буше» — это очень творческие ребята из Петербурга — и вместе снимали короткометражный вебсериал «Парадка». В серии «Смягчающие обстоятельства» главной героиней по сути была скамейка, которую две бабульки украли с парка. Бабулек играли Лолита Милявская и Зоя Буряк.
— То есть образ скамейки появился ещё до спектакля?
— Да, абсолютно. Причём история получилась довольно резонансной: было много комментариев, даже хейта. Кто-то писал: «Вот они, те самые бабушки, которые воруют цветы с клумб и уносят скамейки из парков», а кто-то, наоборот, включал логику и замечал: «Подождите, эта скамейка весит центнер — они физически не могли её поднять». На самом деле скамейка на съёмках была муляжом, но выглядела очень внушительно — с коваными литыми ножками, такая добротная, почти «вековая».
— И эта же скамейка потом осталась в спектакле «Фонарь Скамейка Урна»?
— Она у меня долго стояла без дела. Я периодически возвращалась к ней взглядом и в какой-то момент поняла, что вокруг неё можно объединить разные истории и образы. Так постепенно и начала складываться идея спектакля. Правда, во время репетиций скамейка немного поизносились (смеётся).
— Но в этом ведь тоже есть свой шарм?
— Безусловно. Правда, для сцен движения она оказалась слишком хрупкой, поэтому мы сделали более надёжную театральную версию, а также фонарь и урну — вот, в принципе, и все декорации в спектакле. Театр — это всё-таки мир условностей. Основной акцент — на персонажах: их яркости, подаче и необычности.
— Давайте поговорим о команде. Как она формировалась? Были ли сложности или всё происходило естественно?
— Это не первый мой спектакль, поэтому часть артистов, я бы даже сказала — большинство, перекочевала из других работ. Это, на самом деле, очень удобно: мы уже знаем друг друга, держимся такой творческой коммуной. С новыми людьми всегда сложнее — на выстраивание контакта нужно время. Когда возник недобор, я провела кастинг, плюс у меня уже было на примете несколько актрис. И, конечно, важно, чтобы были дубли. Человеческий ресурс, к сожалению, не вечен. Бывают разные жизненные ситуации, поэтому наличие дубля — это всегда спокойствие и подстраховка.
Дальше определилась с действующими лицами из различных социальных слоёв, а потом уже произошло распределение ролей. Мне было важно показать город — в самом широком смысле. Поэтому появились разные образы: и те, кто отвечает за порядок и чистоту, и те, кто нарушает – антиподы. Например, образ Бездомного — сознательно не «бомж», а именно бездомный. В Петербурге я не раз встречала очень интеллигентных, воспитанных людей без дома: они читали стихи, говорили на иностранных языках — невероятно колоритные персонажи.
— А мне запомнился образ городской сумасшедшей. Честно говоря, именно на ней и началась истерика. Расскажите про нее.
— Благодаря этому образу в спектакль удалось внедрить много абсурда и гиперболы. Она может смело на «чистом глазу» искренне вытворять всё, что угодно, в рамках допустимого цензурой (смеется). Есть и бытовые истории, но они всё равно решены в жанре спектакля.
— Когда вы вышли с газетой, прилипшей к туфле…
— Да-да-да! (смеётся)
— И это так долго длилось, что момент становился ещё более забавным…
— Ну, потому что, на первый взгляд, кажется, это какая-то «дурка», но на самом деле наблюдение из жизни. У кого-то разве не прилипало что-то к каблуку? Конечно, бывало. Просто здесь я перевела это в гиперболу, в абсурд, зациклила в сценический и танцевальный ритм. Можно было пройти из точки А в точку Б за 10 секунд, а я прожила это как полноценную драматическую сцену: раздражаясь, переживая, негодуя. Вся школа — та же, что и у драматических артистов.
— Почему именно вы играете городскую сумасшедшую и как вы проживали этого персонажа на сцене?
— Этот персонаж со мной давно — еще со студенческих лет. Уже много лет наработанный, «намоленный». Я его люблю и не могу от него отказаться. Это была учительница в спектакле «Олдскул», а позже образ многие полюбили в моих соцсетях, так как с ней много разных комичных видосиков, рилсов. Когда родилась идея спектакля «Фонарь Скамейка Урна», я поняла: без этой женщины спектакль просто не будет полноценным.
— Надеюсь, это не последняя работа с этим персонажем.
— При создании этого спектакля накопилось огромное количество материала, поэтому иногда шутим с коллегами: «Может, сделаем Фонарь Скамейка Урна — 2?». Кто знает, возможно, женщина в кримпленовом синем костюме ворвётся в следующий спектакль. Это уже как карта ляжет — я не исключаю такого.
— А вот ваш синий костюм… можно ли сказать, что он для вас талисман?
— Конечно. Я поступила в театральную академию в 2004. На втором курсе я «урвала» этот костюм. Тогда студентам часто отдавали вещи с чердаков, сундуков — бабушкины или прабабушкины. Иногда мы сами ездили на барахолку… соцсетей тогда ещё не было. И вот среди груды вещей оказался кримпленовый синий костюм — я его облюбовала и сказала: «Это моё!». И с тех пор он со мной.
— То есть с тех пор этот костюм стал вашим «неубиваемым» символом?
— Да, ткань просто супер — кримплен, который не убить. Когда понадобился костюм для маленькой версии меня в этом спектакле, найти такую ткань было сложно. Пришлось непросто, но мы справились и скомбинировали костюмы.
— Всё-таки в спектакле много движения и взаимодействия между артистами. Были ли моменты, которые заставляли переживать?
— Страх всегда есть. Я переживаю за каждого артиста, потому что наше тело — это наш инструмент. Владению телом нас годами учили в театральной академии, есть даже отдельная дисциплина — сценическое движение. Там учат всему: от фехтования до правильных падений. Даже «упасть в обморок» на сцене нужно уметь так, чтобы не навредить себе. Поэтому все трюки, жонглирование, поддержки — это не про риск ради риска. Всё репетируется и отрабатывается, чтобы в состоянии волнения или зажима не произошло ничего опасного. Конечно, со временем появляется больше свободы, где-то можно позволить себе импровизацию, чуть похулиганить. При этом спектакль не про сложную хореографию — там важнее другое: взаимоотношения, драматургия, наблюдение за персонажами. Так что да, мы стараемся беречь себя.
— В спектакле очень чувствуется петербургская атмосфера. Это было осознанно?
— Петербургская — да, чувствуется, я согласна.
— Тогда возникает вопрос: правильно ли я понимаю, что с таким спектаклем сложно или даже неуместно ездить по другим городам?
— Нет, это большая глупость.
— То есть он вполне может жить и за пределами Петербурга?
— Конечно. В любом городе есть такие персонажи, я вас уверяю. Да, возможно, есть образы, которые ассоциируются именно с Петербургом, как, например, в спектакле всем полюбившийся оживающий памятник с крыльями ангела. Но в каждом городе есть свои инсталляции, свои скульптуры в парках.
— Мне, например, в какой-то момент показалось из зрительного зала, что Ангел буквально сделан из металла, бронзовый.
— (смеётся) Конечно, мы над этим очень запаривались. Видно же, да? Мы продумывали всё: из каких материалов, как это должно выглядеть. Это большая командная работа. Например, какие-то детали делались вручную — даже моя мама участвовала. Дальше всё соединялось, дорабатывалось художниками, швеями, гримёрами. Я как автор идеи запускаю процесс, а дальше начинается реализация и делегирование.
— Это очень заметно. А ещё там был такой трогательный образ ёжика в тумане (спойлер)…
— (улыбается). Да, он мне самой очень дорог. Он отсылает к детству и к советскому мультипликационному абсурду. И я каждый раз кайфую от того, что в определённый момент все и всё конфликтное, шумное буквально замирает с появлением этого персонажа. Для меня этот образ — про доброту: несмотря на суету, агрессию, бытовой хаос, есть что-то маленькое и хрупкое, что нельзя растоптать. Поэтому, если люди во всём этом бытовом и смешном не видят подтекст, мне их жаль, правда. В спектакле очень много интересных философских каких-то тем и смыслов…
— Наверное, сейчас не все зрители готовы сразу считывать подтексты и смыслы в таком комедийном жанре…
— Ничего страшного, у меня своя миссия и свой зритель, вот и всё.
— Да и невозможно нравиться абсолютно всем.
— Да, это просто факт. Бывает, что человек приходит с какими-то ожиданиями, не до конца понимая формат или жанр, а потом удивляется и негодует. Но тут всё просто: «Ваши ожидания — ваши проблемы».
— Есть ли у вас или у команды какие-то ритуалы перед выходом на сцену?
— Конечно, есть. Мне кажется, они вообще есть у любой команды. Это ещё со студенческих лет тянется: перед выходом все собираются, берутся за руки — такая внутренняя «молитва», свой междусобойчик. Иногда для каждого спектакля появляются какие-то новые традиции… Но тут я, пожалуй, не всё расскажу — всё-таки это наши секретики (улыбается). Но один маленький всё же открою: именно перед этим спектаклем мы выстраиваемся в очередь и трём на удачу нос нашему памятнику с крыльями ангела. У нас тоже есть свои ритуалы и свои маленькие тайны.
— Музыка и визуальный стиль — отдельная тема. Вы совмещаете работу в театре и выступления с The Hatters, а это, по сути, две очень разные творческие территории. Бывает ли так, что вдохновение из работы с группой вы переносите в спектакли — или наоборот?
— Да, конечно. Причём это работает в обе стороны. Иногда я своей наивностью, лёгкостью, дурачеством вдохновляю ребят, а иногда — наоборот, очень многое приходит именно от них. Если говорить конкретно про этот спектакль, то музыкально он получился примерно «фифти-фифти»: часть материала — это уже существующие композиции ребят, доступные на всех площадках, но они были переработаны под спектакль. Где-то убирался вокал, где-то, наоборот, он оставался, но менялся темп и хронометраж. Бывает, зрители ловят себя на ощущении: «Я как будто это уже слышал, но звучит иначе». А часть музыки создавалась полностью с нуля — её нигде нельзя будет найти. Это специально написанный материал, подаренный спектаклю. Мы уже не первый раз так работаем вместе, и это всегда очень живой процесс. Иногда я прямо прихожу с запросом: показываю видео с репетиций, референсы, объясняю, что мне нужно по настроению. И самое ценное — мы разговариваем на одном языке. У ребят ведь тоже театральное образование — у Юры Музыченко и Паши Личадеева, — поэтому понимание возникает очень быстро. При этом я иногда сознательно беру и знакомые композиции — у зрителя с ними уже есть ассоциации, например, дворовая эстетика, и она в спектакле органична.
— Например, выход гопника под одну из узнаваемых композиций — это было очень мощно. На какую аудиторию рассчитан спектакль? И почему стоит 16+?
— 16+ я поставила для безопасности. У нас есть намёки на алкоголь, имитация выпивки, но на самом деле эта тема решена через жонгляж и трюки — опять-таки, в рамках жанра спектакля. Главное, чтобы зритель понимал жанр: это не классическая драма, а современный авангардный театр. Нужно «войти в формат», уловить настроение спектакля. Темпоритмически и по юмору спектакль очень насыщенный: час сорок без антракта пролетает очень быстро.
— Время действительно пролетело легко.
— И для нас, артистов, спектакль тоже очень быстро пролетает. Мы очень любим эту работу, гордимся ею, и главное – нам нравится её исполнять.
— Вы же одновременно и на спектаклях, и с The Hatters выступаете, не устаёте? Выгорания нет?
— Нет, всё нормально. Бывает, устаю, но это приятная усталость. Самое сложное — не сам спектакль, а организационные моменты: собрать и разобрать реквизит, чемоданы, перевезти всё, логистика… Без этого мероприятие не состоится. Продвижение, реклама, подготовка — это тоже отнимает много времени и сил. Я бы с огромным удовольствием рванула в новый проект с какими-то свежими идеями, но есть обязательства по этому «детёнышу» — спектаклю. А когда я работаю со Шляпниками на сцене, всё, что я перечислила выше, меня не касается: происходит смена обстановки, жанра и своеобразный отдых, перезагрузка. (хихикает)
— Современный авангардный театр и клоунада иногда кажутся зрителям странными или сложными. Как вы относитесь к таким реакциям?
— Если 5–10% зрителей не поняли спектакль, это нормально. Я не обижаюсь. Невозможно угодить всем. У каждого артиста есть свой зритель — этому нас учили ещё со студенческих лет. Зато здорово, что зрители у нас всегда активные и небезразличные: либо им очень нравится, либо совсем не понимают. Нейтральных пока не было — всё из крайности в крайность. (смеётся). Иногда бывают развёрнутые комментарии, и я прислушиваюсь, анализирую. Я всегда за работу над ошибками. В нашем жанре спектакль живой: что-то добавляется, что-то убирается, что-то приживается, что-то нет. После пятнадцатого показа будет уже колоссальная разница — приглашаю прийти и убедиться в этом лично. Приходите обязательно, тогда поймёте, о чём я говорю.
— Приглашение принято. Ваш супруг Юрий Музыченко как-то влиял на творческие моменты?
— В процессе работы он не вмешивается, но после премьеры, дома, за кухонным столом (хихикает) дал пару советов. Например, сказал про гопников: «Сделай их ярче». А я решила оставить чёрно-белую эстетику, чтобы получилось, как пазл: полоски на костюмах — вертикальные, на скамейке — горизонтальные. И всё сошлось!
— А как со звуком? Я думала, вы просто подстраиваетесь под уже записанные дорожки.
— Нет, всё синхронизируется со звукорежиссёром: движение и звук совпадают буквально в живую в моменте. Бывают микроскопические задержки, но зрителю это почти незаметно.
— Звукорежиссёру — респект!
— Абсолютно! В нашем жанре, да и в театре в целом, это отдельная важная рабочая единица, так же, как и режиссер по свету, без них спектакль не был бы таким живым.
— Какие эмоции или мысли вы бы хотели оставить у зрителей после просмотра спектакля?
— Только позитивные! Для меня театр — это место, где человек может расслабиться и отдохнуть. В повседневной жизни у нас хватает проблем, бытовухи, нехватки солнца…(улыбается). Поэтому мои персонажи простые и узнаваемые: зритель может где-то себя узнать, поностальгировать, вспомнить что-то свое. Конечно, кто-то любит более серьёзные постановки, чтобы посидеть и всплакнуть. В нашем жанре через смех тоже можно вызвать эмоции — я слышала от зрителей: «Сижу, смеюсь, а слезы наворачиваются». Тут каждый проживает свой спектр эмоций. В спектакле «Фонарь Скамейка Урна», повторюсь, много персонажей — калейдоскоп эмоций и историй. Есть лирические моменты, поэзия, любовные линии (даже треугольник), становление героя, того же бездомного, любовь к природе, к своему району, городу, Родине.
— А мне еще понравилось взаимодействие со зрителем.
— О, это отдельная тема! Интерактив зрителям всегда нравится и «заходит». По факту мы играем с залом. Например, в финале сцены «Дети хоронят попугая Кешу» кидаем конфеты зрителям с просьбой «помянуть Кешу». Это может слегка шокировать из-за чёрного юмора, но за этим стоит наблюдение и опыт: дети любят играть в «дочки-матери», в детстве хоронят животных, и всё это имеет психологический смысл. Я изучала эти моменты, читала литературу, чтобы юмор не был пустым, а имел основания. Так что даже, казалось бы, «тяжёлые» темы мы преподносим с легкостью через доброту и детскую непосредственность. Если кого-то что-то смутило, значит, я задела струнку души. А кто понял идею — вспоминает своё детство, встречи на скамейках, дворовые истории, свидания…
— И все эти эпизоды создают ощущение жизни, эпохи, атмосферы…
— Да! Например, в новогодней сцене, где Бездомный и Зайка, которого бросила хозяйка сидят на холодной зимней скамейке, а все остальные дома в тепле. Тут проявляется чисто человеческий фактор доброты: кто-то им что-то принес, кто-то скрасил одиночество… Так накапливается мизансцена и получается массовая праздничная, яркая вокально-танцевальная сцена. Так что, если кто-то думает, что в спектакле нет мысли — бросьте, не надо лукавить, не обманывайте себя в первую очередь.— Это очень трогательно…
— Анна, вы молодец, никого не слушайте!Спасибо вам большое за такую теплую беседу!
— Спасибо большое, прём дальше. Кстати, есть еще детский спектакль «Красная Шапочка», можете про него написать, если хотите.
— Да, я планировала сходить… Он чисто детский или взрослым тоже будет интересно?
— Для взрослых тоже! Я специально делаю так, чтобы родителям была интересна постановка. Уже много отзывов от взрослых: как они окунаются в детство, наслаждаются спектаклем. Очень радостная работа!— Главное, чтобы здоровья хватило, а идеи у нас есть — будем делать и другие спектакли.
— Мы на них с удовольствием придем!Всё, я вас отпускаю.
— Это я вас отпускаю!
— Хахаха, ладно.
Беседовала: Валерия Исаева
Фотографии предоставлены Анной Музыченко